Глава 75
Зажмурься покрепче

Вскоре Эштон появился на экране. Он зашел через заднюю дверь за лавками и закрыл ее за собой с гулким звуком, нажав что-то на маленьком пульте. Девочки занимали почти все лавки. Одни сидели как обычно, другие — сложив ноги по-турецки, третьи — подобрав колени к груди. Некоторые были погружены в размышления, но большинство болтали со сверстницами. Фрагменты разговоров можно было достаточно четко расслышать.

Гурни поразило, насколько нормальными они выглядят. Девчонки как девчонки, ничего общего с заключенными колонии строгого режима, которых необходимо держать за колючей проволокой. По крайней мере, через монитор ничто не выдавало в них преступниц. Гурни подумал, что патологию наверняка можно было бы разглядеть при личном общении, лицом к лицу. Все-таки люди с такими расстройствами нарциссичны, жестоки, почти бесстрашны и помешаны на сексе. А значит, если приблизиться, то опасный недуг выдаст себя через взгляд.

Тут он заметил, что девушки в зале не одни. У каждого треугольника из лавок стояла пара взрослых — учителей или наставников, или, как их тут называли, психиатры-психотерапевты. В дальнем углу, почти скрытый тенями, стоял доктор Лазарь. Руки его были сложены на груди, а лицо непроницаемо.

Спустя пару секунд после появления Эштона девушки его заметили, и разговоры начали затихать. Одна из девиц постарше, белокурая красавица с миндалевидными глазами, подошла к нему, когда он встал в центральном проходе.

Гурни повернулся к Хардвику, который следил за происходящим, наклонившись вперед к экрану.

— Ты не заметил, он ее подзывал? — спросил Гурни.

— Разве что жестом, — отозвался Хардвик. — Махнул или что-то вроде этого. А что?

— Просто интересно.

Профили Эштона и красавицы были прекрасно различимы на мониторе, но за движениями губ не угадывалось звука — их голоса смешивались с гулом остальных.

Гурни тоже наклонился к экрану.

— О чем они говорят, не слышишь?

Хардвик внимательно уставился на их лица, чуть наклонив голову, словно это помогало лучше расслышать.

Девушка на экране что-то произнесла и улыбнулась. Эштон что-то ей ответил и сделал какой-то жест рукой, а затем отправился в центр зала и поднялся на небольшое возвышение, где, по-видимому, когда-то был алтарь. Теперь он стоял спиной к камере и лицом к ученицам. Голоса вскоре совсем затихли.

Гурни снова спросил Хардвика:

— Ты понимаешь, о чем они говорят?

Тот покачал головой.

— Да фиг знает. Слишком шумно. Он мог сказать что угодно, я ж по губам читать не умею.

Эштон наконец обратился к ученицам. Голос его был спокойным, уверенным и звучным и красиво резонировал под старинными сводами.

— Девочки, — начал он, вкладывая в это слово благоговейную нежность. — Случились страшные вещи, и всем нам сейчас нелегко. Кто-то злится, кто-то испуган, кто-то растерян. Все расстроены. Я знаю, что некоторые из вас теперь не могут заснуть, а некоторых мучают кошмары и приступы паники. Неизвестность — худшее, с чем можно столкнуться в такой ситуации. Мы всегда хотим точно знать, с чем имеем дело. Увы, это не всегда возможно. — Эштон говорил с энергией, хорошо выражавшей тревогу аудитории. Он весь превратился в зеркало царивших в школе эмоций, но в то же время его четкая речь и бархатный, как звук виолончели, баритон внушали необъяснимое чувство твердой почвы под ногами.

— А он крут, — прокомментировал Хардвик с такой интонацией, словно только что оценил фокус вора-карманника.

— Профессионал, — согласился Гурни.

— Но ты, Шерлок, все равно круче.

Гурни вопросительно поднял бровь.

— Думаю, ему бы не помешало посетить твою лекцию в академии.

— Откуда ты знаешь про мои лекции?..

— Тс-с-с, — прошипел Хардвик. — Все пропустим, — он кивнул на экран.

Голос Эштона окутывал зал, как вода окутывает камни на пороге реки.

— Некоторые из вас спрашивают, как движется расследование. Что известно полиции, что они делают, когда поймают преступника. Это все правомерные вопросы, мы все ими задаемся. Наверное, нам было бы легче, если бы у нас было больше информации, если бы каждый мог поделиться переживаниями, задать свои вопросы, получить какие-то ответы… Для этого я сегодня пригласил двух главных следователей по этому делу, и завтра утром они приедут в Мэйплшейд, чтобы рассказать нам, что происходит и что будет дальше. Вы сможете задать им вопросы, и у них тоже будут вопросы. Думаю, это будет полезный разговор для всех нас.

Хардвик цокнул языком.

— Во дает, а.

— По-моему, он…

— Выйдет чистым из любого дерьма!

Гурни пожал плечами.

— Я думаю, он просто хорошо управляет трактовками происходящего.

Хардвик ткнул пальцем в экран.

В этот момент Эштон достал мобильный, поморщился и поднес его к уху.

Затем что-то сказал, но девушки снова принялись разговаривать друг с другом, и его реплик не было слышно.

— Все-таки что он говорит? — задумчиво спросил Гурни.

Хардвик внимательно наблюдал за его губами, но снова покачал головой:

— Что угодно.

Закончив разговор, Эштон убрал телефон. В заднем ряду одна из девушек подняла руку. Поскольку Эштон ее не заметил или не обратил на нее внимания, она встала и принялась ему махать. Тогда он перевел на нее взгляд.

— Девочки, похоже, возник вопрос. Или комментарий?

Девушка, которая оказалась той самой блондинкой с миндалевидными глазами, сказала:

— Ходят слухи, что сегодня здесь видели Гектора Флореса, прямо в нашей часовне. Это правда?

Эштон заметно заволновался.

— Что? Где ты это услышала?

— В главном здании на лестнице. Там какие-то девочки разговаривали, не разглядела кто, далеко стояла. Но одна говорила, что видела Гектора. Если это правда, то мне страшно.

— Если бы это было правдой, это действительно было бы страшно, — ответил Эштон. — Возможно, девочка, которая это заявила, объявится и пояснит? Она ведь тоже сейчас здесь, — он обвел взглядом зал, в котором повисла напряженная тишина. Секунд через пять Эштон резюмировал: — Я думаю, что некоторым из нас просто нравится рассказывать страшные истории, — голос его, однако, был по-прежнему слегка встревоженным. — Есть еще вопросы?

Одна из учениц помладше подняла руку. Эштон кивнул, и она, поднявшись, спросила:

— А мы долго здесь будем торчать?

Эштон улыбнулся с видом ласкового отца.

— Только пока это нужно и ни минутой дольше. Надеюсь, что каждая группа уже успела обсудить переживания, вызванные новостью о Саванне. Я хочу, чтобы вы еще немного побыли здесь и проговорили все, что вас гнетет, каждую мысль, позволяя друг другу и вашим помощникам поддержать вас. Это действительно работает. И мы не раз в этом убеждались.

Эштон спустился с возвышения и прошелся по группам, по-видимому, говоря каждой какие-то теплые слова, но, судя по пристальному взгляду, наблюдая за ходом обсуждения. Иногда казалось, что он внимательно слушает разговоры, а иногда — что погружается в собственные мысли.

Гурни посмотрел на него и внезапно понял, что все это выглядит ужасно странно. Церковь давно перестала быть церковью, однако атмосфера, запахи и звуки в ней сохранилась прежние. И вот он наблюдал собрание одержимых грешниц в доме Господа.

Эштон продолжал свой путь между скамеек, обмениваясь какими-то репликами с ученицами и «помощниками», но Гурни больше на него не смотрел.

Закрыв глаза, он откинул голову на бархатную спинку кресла и пытался прислушаться к простому звуку и ощущению от вдохов и выдохов, пытался освободить ум от фонового шума мыслей. Ему даже почти удалось, но одна мелочь все-таки напрочь отказывалась оставить его в покое.

Всего одна.

Реплика Хардвика цеплялась за его сознание. Слова, которые он сказал, когда Гурни спросил его, не слышит ли он, что говорит Эштон блондинке, которая подошла к нему в самом начале.

«Да фиг знает». Что угодно. «Слишком шумно». В хоре других голосов его слова были неслышны.

Он мог сказать что угодно.

Гурни это решительно не давало покоя.

И тут он понял почему.

Из глубин памяти всплыла другая картинка, с другого экрана.

Но всплыла с удивительной ясностью.

Другое время, другое место, ухоженный газон. Скотт Эштон беседует с другой блондинкой в окружении гостей. И слов его не разобрать, потому что слишком шумно. Он мог сказать что угодно.

Он мог сказать Джиллиан Перри что угодно.

А ведь эта реплика могла быть ключевой.

Хардвик наблюдал за ним.

— Ты чего?

Гурни медленно открыл глаза, словно ему было тяжело разлепить веки, и ничего не ответил, вместо этого принявшись гадать. Он мог сказать что угодно.

Правды теперь не узнать, но все-таки — что, что он мог сказать?

Например: «Что бы ни случилось, молчи».

Или: «Что бы ни случилось, не открывай дверь».

Или: «У меня для тебя сюрприз, зажмурься покрепче».

А вдруг он именно это и сказал? «Это главный сюрприз в твоей жизни, так что зажмурься покрепче»?

Отправить