Глава 51
Благодать

Позднее утро следующего дня Гурни встретил в палате отделения неотложной помощи муниципальной больницы Итаки. Хотя в целом врачи отделения были уверены, что состояние его нетяжелое – ожоги в основном первой, реже второй степени, – Мадлен, приехав в больницу, настояла на осмотре дерматолога.

Теперь же, когда дерматолог, похожий на ребенка, играющего в доктора, пришел и ушел, подтвердив поставленный диагноз, они ждали, пока уладится какая-то путаница со страховкой и выпишут необходимые бумаги. У кого-то на компьютере рухнула система, но было не вполне понятно у кого, и Гурни бодро объявили, что придется немного подождать.

Кайл приехал в больницу вместе с Мадлен и теперь слонялся между палатой Гурни и приемным покоем, сувенирной лавкой и буфетом, сестринским пунктом и парковкой. Было понятно, что он хочет быть рядом с отцом, и столь же понятно, что его раздражает полное безделье. Он уже множество раз заходил к Гурни в палату и выходил обратно. После нескольких неловких попыток он наконец попросил о том, о чем, по собственным словам, хотел попросить уже давно. С тех пор как Мадлен обмолвилась, что у них на чердаке хранится старый мотоциклетный шлем Гурни.

– Слушай, пап, у нас с тобой головы примерно одного размера. Я хотел спросить… ты не против… то есть… я хотел спросить, нельзя ли мне взять твой шлем?

– Конечно, можно. Как вернемся домой, отдам.

Гурни с улыбкой подумал, что сын унаследовал от него привычку не говорить о любви прямо.

– Спасибо, пап. Как здорово. Супер. Спасибо.

Звонила Ким – дважды, – спрашивала, как Гурни себя чувствует, извинялась, что не смогла приехать в больницу, многословно благодарила его за то, как он рисковал жизнью в схватке с Добрым Пастырем, а потом сообщила, что накануне ее долго допрашивал детектив Шифф в связи с убийством Робби Миза. По словам Ким, она показала, что готова к сотрудничеству, но лишнего не говорила. Однако наутро, когда к Шиффу присоединился агент Траут из ФБР, чтобы еще раз допросить ее в связи с событиями в хижине Макса Клинтера, она решила, что лучше нанять адвоката, – и отложила допрос.

Хардвик ввалился в палату к Гурни незадолго до полудня. Усмехнувшись и подмигнув Мадлен, он взглянул на Гурни, нахмурился и разразился смехом, похожим скорее на рык.

– Господи боже, что ты сделал со своими бровями?

– Я решил их сжечь и отрастить новые.

– А вместо лица решил завести себе долбаный гранат?

– Как это мило с твоей стороны, Джек. Я ценю твою поддержку.

– Господи, посмотришь телевизор – так ты там Джеймс Бонд. А посмотришь на тебя здесь…

– Что значит “посмотришь телевизор”?

– Только не говори, что ты не видел.

– Не видел что?

– Господи ж ты боже ж мой. Раздул тут третью мировую, а потом прикидывается шлангом. Этот чертов репортаж о вашей горячей ночке крутят по РАМ-ТВ все утро. Стерн выходит из хижины. Долбаный огнемет на капоте у Макси. Стерн горит. Макси палит из пулемета по вертолету. Ты героически бросаешься в ночь, рискуя жизнью. Вертолет падает, а вслед за этим следует, по словам дикторов РАМ, “ужасный трагический всполох”. Что ты, мой мальчик, это такое шоу!

– Но подожди, Джек. Вертолет сбили. Откуда же взялась съемка его падения?

– У этих подонков там было два вертолета. Один упал, другой тут же занял его место и стал снимать. Трагические всполохи поднимают рейтинг. Особенно когда при этом заживо сгорают два человека.

Гурни поморщился: перед глазами у него до сих пор стояла смерть Макса Клинтера.

– И все это показывают по телевизору?

– Они эту хрень крутят все утро. Шоу-бизнес, мой друг, долбаный шоу-бизнес.

– А как эти вертолеты вообще там очутились?

– Твой кореш Клинтер предупредил “РАМ-Ньюс”. Позвонил им и сказал, что ночью произойдет нечто великое, связанное с Добрым Пастырем, так что пусть будут поблизости с камерами наготове. Перед своим выходом он еще раз им позвонил. Макс давно ненавидел РАМ за то, как они осветили его провал при первом столкновении с Добрым Пастырем. Похоже, он с самого начала планировал сбить вертолет.

Пока Гурни осмыслял эту информацию, Хардвик вышел из палаты, прошел через большой холл к сестринскому пункту и оторвал от компьютера молодую служащую.

Вскоре он вернулся с торжествующим блеском в глазах:

– У них есть пара теликов на тележках. Телочка с большими сиськами сейчас нам один прикатит. И ты сам увидишь это дерьмище.

Мадлен вздохнула и закрыла глаза.

– А покуда, Шерлок, два вопроса. Как это, черт возьми, дантист Ларри так наловчился палить из пистолета?

– Мне кажется, у него была невероятная страсть к точности. Такие люди часто достигают совершенства в каком-нибудь деле.

– Жаль, что нельзя разлить это качество по бутылкам и продавать здоровым людям. И второй вопрос, более личный. Ты сам-то понимал, во что ввязываешься, когда шел в хижину Клинтера?

Гурни поглядел на Мадлен. Она не сводила с него глаз, ожидая ответа.

– Я ожидал встретить Доброго Пастыря. Не мог же я предвидеть весь этот ужас.

– Ты уверен?

– Черт возьми, что значит “ты уверен”?

– Ты правда думал, что Клинтер не придет, как ты ему и сказал?

Гурни помолчал.

– Откуда ты знаешь, что я сказал ему не приходить?

Хардвик ответил вопросом на вопрос:

– А как ты думаешь, почему он вмешался именно в тот момент?

Гурни и сам в глубине души гадал почему. Клинтер появился слишком уж вовремя – в ту минуту, когда дела у Гурни стали совсем плохи. Теперь разгадка показалась очевидной.

– Он установил жучки в собственном доме?

– Конечно.

– А приемник от них был в “хаммере”?

– Да.

– То есть он подслушивал мой разговор с Ларри Стерном?

– Естественно.

– И его приемник записывал все, в том числе наш с ним телефонный разговор. А вы потом добыли эту запись, потому и знаете, что я велел ему не приходить. Но ведь “хаммер” весь сгорел, как же вы…

– Мы получили запись от Клинтера. Он переслал в БКР аудиофайл прямо перед тем, как привести в действие огнемет. Похоже, он понимал, что вся эта игра может плохо закончиться. И еще похоже, что он хотел послать нам факты, которые подтверждали бы твою версию этого дела.

Гурни почувствовал горячую благодарность к Клинтеру. Реплики Ларри Стерна без сомнений доказывали, что его манифесту верить нельзя.

– Сколько теперь людей расстроится.

Хардвик усмехнулся.

– Ну их в жопу.

Повисло долгое молчание. Гурни вдруг осознал, что он больше не расследует дело Доброго Пастыря. Преступление раскрыто. Опасность миновала.

Скоро множество силовиков и судебных психологов будут оголтело переводить стрелки друг на друга, настаивая, что всему виной так называемые ЧО – чужие ошибки. Когда шум уляжется, то, может, и Гурни получит какое-то признание. Но признание – палка о двух концах. За него частенько приходится дорого платить.

– Кстати, – сказал Хардвик. – Пол Меллани застрелился.

Гурни моргнул.

– Что?

– Застрелился из “дезерт-игла”. Судя по всему, несколько дней назад. Женщина из магазина по соседству с его офисом сообщила вчера о дурном запахе из вентиляции.

– И нет сомнений, что это суицид?

– Никаких.

– Господи.

Мадлен была поражена.

– Это тот несчастный человек, о котором ты говорил на прошлой неделе?

– Да. – Ответил Гурни и спросил Хардвика: – Тебе удалось выяснить, как давно у него был пистолет?

– Меньше года.

– Господи, – снова сказал Гурни, обращаясь скорее к себе самому, чем к Хардвику. – Но почему же именно из “дезерт-игла”?

Хардвик пожал плечами.

– Из “дезерт-игла” убили его отца. Может быть, он хотел умереть так же.

– Он ненавидел своего отца.

– Может, он хотел искупить этот грех.

Гурни уставился на Хардвика. Иногда тот говорил просто ужасные вещи.

– К слову об отцах, – сказал Гурни, – не удалось выйти на след Эмилио Коразона?

– И не просто выйти на след.

– Ну?

– Когда у тебя появится время, подумай, как с этим всем быть.

– С чем?

– Эмилио Коразон – запойный алкоголик и героиновый наркоман. Он живет в приюте Армии Спасения в Вентуре, штат Калифорния. Попрошайничает – на выпивку и героин. Уже раз шесть менял имя. Не хочет, чтоб его нашли. Чтобы выжить, ему нужна пересадка печени, но он не может не пить несколько дней, чтобы встать на очередь. Из-за аммиака в крови у него развивается деменция. В приюте думают, что он умрет через три месяца. Может быть, и скорее.

Гурни почувствовал, что должен что-то сказать.

Но на ум ничего не приходило.

Он чувствовал опустошенность.

Боль, печаль и опустошенность.

– Мистер Гурни?

– Он поднял глаза.

В дверях стояла лейтенант Баллард.

– Простите, если помешала… Я просто… Я хотела вас поблагодарить… и узнать, как вы себя чувствуете.

– Входите.

– Нет-нет. Я просто… – она посмотрела на Мадлен. – Вы миссис Гурни?

– Да. А вы…?

– Джорджия Баллард. Ваш муж – выдающийся человек. Но вы, конечно же, и сами это знаете. – Она посмотрела на Гурни. – Может быть, когда все немного успокоится… я хотела бы пригласить вас и вашу жену на ланч. Я знаю один итальянский ресторанчик в Саспарилье.

Гурни засмеялся:

– Жду с нетерпением.

Баллард улыбнулась, помахала на прощание и исчезла так же внезапно, как и появилась.

Гурни снова стал думать об Эмилио Коразоне и о том, как воспримет известия о нем его дочь. Он закрыл глаза и опустил голову на подушку.

Когда он снова открыл глаза, то не понял, сколько же времени прошло. Хардвик ушел. Мадлен придвинула стул к его кровати и смотрела на него. Эта сцена явственно напомнила ему другую: конец дела Перри, когда его чуть не убили и когда он получил ранения, от которых полностью не оправился до сих пор. Он вспомнил, как наконец он вышел из комы – и Мадлен сидела у его постели, смотрела на него, ждала.

Он встретил ее взгляд, и на мгновение ему захотелось повторить заезженную шутку: “Пора прекращать эту традицию”. Но тут же ему показалось, что это неправильно и не смешно и что он не имеет права так шутить.

Мадлен шаловливо улыбнулась:

– Ты хотел что-то сказать?

Он покачал головой. Вернее, едва-едва подвигал головой по подушке.

– Нет, хотел, – сказала она. – Какую-то глупость. По глазам вижу.

Он засмеялся и тут же поморщился: губам стало больно.

Она взяла его за руку.

– Ты расстроился из-за Пола Меллани?

– Да.

– Потому что думаешь, что должен был что-то сделать?

– Наверное.

Она кивнула, нежно поглаживая его руку.

– Как грустно, что поиски отца Ким закончились вот так.

– Да.

– Она указала на его другую, перевязанную, руку.

– А что с раной от стрелы?

– Я про нее и забыл.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Я не о руке. Я о стреле. О великой загадке стрелы.

– А ты не думаешь, что это загадка? – спросил он.

– Загадка, но неразрешимая.

– Так что, просто не думать о ней?

– Не думать. – Видя, что не убедила Гурни, Мадлен добавила: – Разве не из этого состоит вся жизнь?

– Из непонятных стрел, падающих на нас с неба?

– Я хочу сказать, в жизни всегда есть вещи, которые просто нет времени полностью осмыслить.

Такого рода суждения раздражали Гурни. Не то чтобы Мадлен была неправа. Конечно, права. Но он чувствовал, что подобный ход мысли – это бунт против разума. Бунт против того, как работает его собственный мозг. Однако он знал, что об этом уж точно с Мадлен нет смысла спорить.

В дверях появилась молоденькая медсестра с телевизором на роликовой подставке. Гурни покачал головой и жестом попросил ее уйти. “Ужасный трагический всполох” РАМ мог подождать.

– Ты понял Ларри Стерна? – спросила Мадлен.

– Может быть, отчасти. Не полностью. Стерн был… необычным явлением.

– Приятно знать, что такие не ходят вокруг сплошь и рядом.

– Он считал себя абсолютно рациональным человеком. Идеально практичным. Воплощением рассудка.

– Как ты думаешь, ему хоть когда-нибудь был кто-то дорог?

– Нет. Ни капли.

– И он никому не доверял?

Гурни покачал головой:

– Доверие, думаю, было для него бессмысленным понятием. Противным здравому смыслу. Он, наверное, увидел бы в желании доверять слабость, иррациональность, уязвимость, которую мог бы использовать в своих целях. Его отношения были, скорее всего, построены на манипуляциях и использовании других. Люди для него были лишь средствами.

– Значит, он был очень одинок.

– Да. Совершенно одинок.

– Как ужасно.

Гурни чуть не ответил: “Я сам не оказался на его месте разве что благодатью Божьей”.

Он знал, насколько отчужденным от других людей мог стать сам. Настолько, что почти не замечал, что происходит вокруг. Знал, что его связь с людьми могла того и гляди рассеяться как дым. Знал, насколько он склонен уходить в себя. И какой естественной и благодатной казалась ему временами эта склонность к изоляции.

Он хотел объяснить это Мадлен, объяснить, как он устроен. Но потом он почувствовал – как часто чувствовал рядом с ней, – что она и так уже все знает и что слова тут излишни.

Она посмотрела ему в глаза и крепче сжала его руку.

И тогда у него снова возникло это особое чувство, но впервые в жизни оно было словно вывернуто наизнанку: он понял, что теперь уже он знает, о чем думает она и что ей не надо даже говорить.

Он чувствовал непроизнесенные слова в ее руке, видел их в ее глазах.

Она говорила, чтобы он не боялся.

Говорила, чтобы он доверял ей, верил в ее любовь.

Говорила, что благодать, от которой зависит его жизнь, всегда будет с ним.

После этих ее безмолвных слов он ощутил полный покой, почувствовал, что свободен ото всех тревог этого мира. Все хорошо. Все тихо. И тут где-то вдали зазвучала мелодия. Она звучала так тихо и нежно, что Гурни не понимал точно, услышал он ее или вообразил. Но как бы то ни было, он ее узнал.

Это была ритмичная мелодия из “Весны” Вивальди.

Отправить