Глава 40
Увидеть факты

Не в силах заснуть, несмотря на крайнюю усталость, Гурни сидел за столом в полутемной кухне и глядел в окно на восточный хребет. По небу расползался болезненно бледный рассвет, похожий на болезненное состояние его ума.

Ночью Мадлен, проснувшись от его крика, отвезла его в медпункт Уолнат-Кроссинга.

Она просидела с ним в медпункте четыре часа, хотя на самом деле они обернулись бы меньше чем за час, если бы в медпункт не приехали три скорые с пострадавшими в трагикомической аварии. Пьяный водитель сшиб билборд, и тот послужил трамплином для мчащегося мотоцикла, так что он взлетел и приземлился на капот встречной машины. По крайней мере, так об этом рассказывали друг другу врачи выездной бригады и отделения неотложной помощи, стоя рядом с боксом, где Гурни ожидал перевязки.

Не прошло и недели, а он уже снова в медпункте. Что само по себе не радовало.

Он видел, что Мадлен бросает на него взволнованные взгляды – и по дороге в медпункт, и во время ожидания, и на обратном пути, но они почти ни о чем не говорили. А если и говорили, то о боли в руке, о дорожном происшествии и о том, чтобы убрать чертову стрелу куда подальше.

Гурни было о чем рассказать помимо этого – возможно, и нужно было рассказать. О маячке в машине Ким. О маячке в его собственной машине. О новом убийстве. Но обо всем этом он молчал.

Свое молчание он объяснял нежеланием расстраивать Мадлен. Но какой-то голос в голове возражал: на самом деле он хотел избежать споров и тем самым не связывать себе руки. Он решил, что скрывает правду только до времени, не лжет, а просто оттягивает признание.

Они вернулись домой за полчаса до рассвета, и Мадлен пошла спать с тем же встревоженным выражением лица, которое Гурни то и дело видел у нее в эту ночь. Не в силах заснуть из-за перевозбуждения, Гурни сел за стол и стал думать, что означают для него события, о которых он решил не говорить, и в первую очередь – новое звено в цепочке убийств.

Он знал, что есть разные способы поймать убийцу, но мало какие подходят, если убийца умен и владеет собой. А Добрый Пастырь был, возможно, самым умным и хладнокровным из убийц.

Оставался единственный способ его вычислить – масштабная организованная операция правоохранительных органов. Нужно было заново и скрупулезно пересмотреть все первоначальное дело. Привлечь огромное число сотрудников. Добиться разрешения начать все с чистого листа. Но в нынешних обстоятельствах на это нечего было надеяться. Ни ФБР, ни полиция не способны были свернуть со старой колеи на верный путь. Ведь они сами укатывали эту колею целых десять лет.

Так что же делать?

Поруганный и оплеванный, подозреваемый в мошенничестве, с клеймом ПТСР на лбу, что, черт возьми, мог он сделать?

Ничего не приходило в голову.

Ничего, кроме глупого афоризма:

“Играй теми картами, что есть”.

Какими на хрен картами?

Большинство его карт – сущий мусор. Или же в сложившихся обстоятельствах их не разыграешь.

И все же у него был туз в рукаве.

Может, он принесет ему выигрыш, а может, наоборот.

 

В утреннем тумане всходило солнце. Оно не успело еще толком подняться, как зазвонил телефон. Гурни встал из-за стола и прошел в комнату. Звонили из клиники, просили Мадлен.

Гурни думал было отнести трубку в спальню, но тут Мадлен, в пижаме, показалась в дверях комнаты и протянула руку за телефоном, будто бы ожидала этого звонка.

Она взглянула на экран, потом ответила приятным деловым тоном, который так никак не вязался с ее сонным лицом.

– Доброе утро, это Мадлен.

Потом долго слушала что-то – видимо, какое-то объяснение. Гурни за это время сходил на кухню и заправил кофемашину.

Голос Мадлен прозвучал еще только раз, под самый конец разговора, и Гурни разобрал лишь несколько слов. Кажется, она на что-то согласилась. Через несколько секунд она вошла в кухню, и в глазах ее было вчерашнее беспокойство.

– Как твоя рука?

Лидокаин, которым его обезболили, прежде чем наложить девять швов, больше не действовал, и ладонь у запястья пульсировала от боли.

– Ничего, – сказал он. – О чем тебя просят в этот раз?

Она не ответила.

– Держи руку поднятой. Как доктор велел.

– Хорошо, – Гурни поднял руку на несколько дюймов над разделочным столом, у которого он ждал, пока сварится кофе. – У них что, новый суицид? – спросил он с излишней веселостью.

– Вчера вечером уволилась Кэрол Квилти. Нужно ее заменить.

– Во сколько?

– Чем скорее, тем лучше. Я сейчас в душ, перекушу и поеду. Ты сам тут справишься?

– Конечно.

Она нахмурилась и показала на руку.

– Выше.

Он поднял руку на уровень глаз.

Мадлен вздохнула, подмигнула ему – мол, молодец – и отправилась в душ.

Он в тысячный раз подивился ее жизнерадостности, неизменной способности принимать реальность, что бы та ни готовила, и оставаться оптимистичной – гораздо более оптимистичной, чем он.

Мадлен принимала жизнь такой, какая она есть, и делала что могла.

Она играла теми картами, которые у нее были.

Тут Гурни вновь вспомнил о тузе в рукаве.

Что бы из этого ни вышло, надо его использовать. Пока не кончилась игра.

Он смутно предчувствовал, что ничего хорошего не выйдет. Но был лишь один способ это проверить.

Разыграть туза – значило использовать прослушивающие устройства в квартире Ким. Возможно, их установил сам Добрый Пастырь, и возможно, он все еще прослушивал записи. Если оба эти предположения были верны – а это был большой вопрос, – то жучки становились средством связи. Средством общения с убийцей. Через них можно было передать послание.

Но каким должно быть это послание?

Такой простой вопрос – и бесконечное множество ответов.

И среди них нужно было найти правильный.

 

Вскоре после ухода Мадлен домашний телефон снова зазвонил. Это был Хардвик. Скрипучий голос произнес: “Проверь онлайн архивы газеты «Манчестер Юнион Лидер». Они в девяносто первом писали про Душителя. Там этого дерьма навалом. Ну все, пока, я пошел срать. Осторожней там”.

Хардвик умел изящно попрощаться.

Гурни сел за компьютер и целый час читал архивы не только “Юнион Лидера”, но и других газет Новой Англии, которые много писали о Душителе.

За два месяца было совершено пять нападений, все со смертельным исходом. Все жертвы были женщины, и всех их убийца задушил белыми шелковым шарфами, которые оставлял у них на шее. Сходства между жертвами казались скорее совпадением, чем свидетельством каких-либо связей между ними. Три женщины жили одни и были убиты у себя дома. Две другие допоздна задерживались на работе в безлюдной местности. Одну задушили на неосвещенной парковке позади магазина рукоделия, которым она управляла, другую на такой же парковке за собственной цветочной лавочкой. Все пять нападений произошли в радиусе пяти километров от Хановера, где располагается Дартмутский колледж.

Хотя в серийных удушениях женщин нередко прослеживается сексуальный мотив, в данном случае на жертвах не было следов изнасилования или надругательства. Обобщенный “портрет жертвы” показался Гурни очень странным. Собственно, и портрета никакого не было. Единственное сходство всех жертв состояло в том, что они все были миниатюрными. Но на этом сходство заканчивалось. Они по-разному одевались, носили разные прически. Социальный состав тоже был весьма пестрым: дартмутская студентка (на тот момент девушка Ларри Стерна), две хозяйки магазинов, буфетчица из местной начальной школы и психиатр. Возраст их тоже варьировался: от двадцати одного до семидесяти одного года. Дартмутская студентка была блондинка англосаксонской внешности. Психиатр на пенсии – седовласая афроамериканка. Гурни редко встречал такой разброс среди жертв серийного убийцы. Сложно было понять, на чем маньяк повернут – что так привлекало его во всех жертвах.

Пока он размышлял о странностях этого дела, наверху включили душ. Вскоре на пороге комнаты появилась Ким. Взгляд ее был полон дикой тревоги.

– Доброе утро, – сказал Гурни, закрывая страницу поиска.

– Мне так жаль, что я вас во все это втянула, – проговорила она, чуть не плача.

– Я зарабатывал этим на жизнь.

– Когда вы зарабатывали этим на жизнь, никто не сжигал ваш амбар.

– Мы не можем быть точно уверены, что амбар связан с этим делом. Это может быть просто…

– Господи! – перебила она. – Что у вас с рукой?

– Я оставил на буфете стрелу и поранился об нее в темноте.

– Господи! – повторила Ким и вздрогнула.

За спиной у нее появился Кайл.

– Привет, пап, как… – он замолчал, увидев повязку. – Что случилось?

– Ничего особенного. Это только выглядит страшно. Будете завтракать?

– Он порезался об эту жуткую стрелу, – сказала Ким.

– Боже, она ведь как бритва, – сказал Кайл.

Гурни встал из-за стола.

– Ну хватит, – сказал он. – Пойдемте, там есть яичница, тосты и кофе.

Он старался казаться спокойным. Но в то самое время, когда он, непринужденно улыбаясь, шел к столу, его терзал вопрос о Лиле Стерн и маячках. Имеет ли он право молчать о них? И почему молчит?

Сомнения в мотивах собственных действий всегда подрывали то хрупкое спокойствие, которого ему удавалось достичь. Он усилием воли вернул свое внимание к повседневности – к завтраку:

– Не хотите апельсинового сока?

За исключением пары реплик, завтрак прошел в молчании, почти неловком. Когда все доели, Ким, явно желая хоть что-нибудь сделать, вызвалась убрать со стола и помыть посуду. Кайл погрузился в чтение сообщений на телефоне, словно стремясь прочитать каждое как минимум дважды.

В повисшей тишине Гурни вернулся к главному вопросу: как достать из рукава свой туз. Второй попытки не будет. Он почти физически ощущал, как стремительно ускорилось время, словно завертевшись песчаной воронкой у него под ногами.

Он представил себе финальную схватку, в которой он наконец встретится с Добрым Пастырем. Финальную схватку, в которой фрагменты пазла встанут на свои места. Финальную схватку, которая ясно покажет, что позиция Гурни – это голос рассудка, а не фантазии выжившего из ума ветерана.

У него не было времени задуматься, насколько эта цель разумна и насколько вероятна победа. Ему оставалось только одно: понять, как устроить эту финальную схватку. И где.

Где – решить проще.

Как – вот это вопрос.

Зазвонил телефон, и Гурни вернулся в настоящий момент: он сидел за столом, освещенным утренним солнцем. К его удивлению, пока он был погружен в свои мысли, Кайл и Ким успели усесться в креслах в дальнем конце комнаты, а в печи разгорался огонь.

Гурни пошел в кабинет ответить на звонок.

– Доброе утро, Конни.

– Дэвид? – казалось, она была удивлена, что дозвонилась.

– Да, это я.

– В центре урагана?

– Вроде того.

– Еще бы, – голос Конни звучал резко и энергично. Она всегда говорила взвинченно. – И в какую сторону дует ветер?

– Что, прости?

– Моя дочь остается или уходит?

– Она сказала мне, что решила бросить проект.

– Потому что все слишком мощно?

– Мощно?

– Эти убийства ножиком для льда, возвращение Доброго Пастыря, паника на улицах. Ее это пугает?

– Убитые были ей дороги.

– Журналистика не для слабонервных. Так всегда было и всегда будет.

– Еще ей кажется, что вместо серьезной и искренней документальной программы РАМ делает из ее замысла дешевую мыльную оперу.

– Что за чушь, Дэвид, мы живем в капиталистическом обществе.

– То есть?

– Суть медийного бизнеса – сенсация. Сенсация – это бизнес. Нюансы – это, конечно, мило, но в реальности продается драма.

– Думаю, тебе стоит поговорить с ней, а не со мной.

– Само собой. Но мы с ней поладим как кошка с собакой. А тебя, как я и говорила, она уважает. Тебя она послушает.

– И что ты хочешь, чтобы я ей сказал? Что РАМ занимается благим делом, а Руди Гетц – герой?

– Судя по тому, что я знаю, Руди говнюк. Но умный говнюк. Жизнь не сказка. Кто-то умеет это принять, кто-то – нет. Я хочу, чтобы она хорошенько подумала, прежде чем бросать проект.

– По-моему, бросить этот проект – не такая уж плохая мысль.

Повисло молчание, а Конни Кларк молчала очень редко. Потом она вновь заговорила, уже тише:

– Ты не представляешь, к чему это может привести. То, что она решила учиться журналистике, защищать диплом, снимать этот проект, делать карьеру, стало для нее спасением. На фоне того, что было раньше.

– А что было раньше?

Конни вновь замолчала:

– То, что она стала такой целеустремленной, амбициозной девушкой – это вообще-то чудо. Несколько лет назад мне было за нее страшно: после исчезновения отца она была сама не своя. В подростковом возрасте ее штормило. Она ничего не хотела делать, ничем не интересовалась. Временами вроде как приходила в норму, а потом опять проваливалась в болото. Журналистика, особенно эти “Осиротевшие”, внесли в ее жизнь какую-то цель. Проект вернул ее к жизни. Мне страшно думать, что будет, если она его бросит.

– Ты хочешь с ней поговорить?

– Она там? У тебя дома.

– Да. Это долго объяснять.

– Она сейчас в той же самой комнате?

– В другой комнате, вместе с моим сыном.

– С твоим сыном?

– Это тоже долго объяснять.

– Понятно. Ну ты все-таки объясни, когда будет время.

– С удовольствием. Через день-другой. Сейчас мне как-то не до того.

– Могу представить. И все же, пожалуйста, не забывай, что я тебе сказала.

– Мне пора.

– Хорошо, но… Сделай, что в твоих силах. Пожалуйста, Дэвид. Не допусти, чтобы она себе навредила.

Договорив, Гурни остался стоять в комнате у окна, невидящими глазами глядя на горные склоны. Как, черт возьми, можно уберечь другого от того, чтобы он себе навредил?

Пульсирующая боль в ладони прервала его мысли. Он поднял руку, приложил ее к оконной раме – боль утихла. Затем посмотрел на стоящие на столе часы. Меньше чем через час им с Ким надо было выезжать на встречу с Руди Гетцем.

Но кое-что нужно было обдумать прямо сейчас.

Туз в рукаве. Возможность оставить послание для убийцы.

Что это должно быть за послание? Приглашение? Прийти куда? Сделать что? С какой целью?

Чего может захотеть Добрый Пастырь?

Похоже, его всегда заботило одно – собственная безопасность.

Может, предложить ему избавиться от потенциального источника опасности.

Может, пообещать ему возможность уничтожить противника.

Да. На это он купится.

Возможность устранить неудобного ему человека.

И Гурни знал, куда позвать убийцу. Куда он придет расправиться с противником.

Гурни открыл ящик стола и вытащил визитку без имени, с одним телефонным номером.

Потом достал мобильный и позвонил. На звонок не ответили – он дождался автоответчика. Ни приветствия, ни слова о себе – лишь команда: “Объясните цель звонка”.

– Это Дэйв Гурни. По срочному делу. Перезвоните мне.

Перезвонили, не прошло и минуты.

– Максимилиан Клинтер слушает. Что стряслось, парниш? – ирландский акцент работал на всю катушку.

– У меня просьба. Мне нужно кое-что сделать, и для этого мне нужно помещение.

– Так, так, так. Это что-то важное?

– Да.

– Насколько важное?

– Важнее не бывает.

– Важнее не бывает. Так, так. Это может быть только одно. Я прав?

– Я не умею читать мысли, Макс.

– А я умею.

– Тогда ты мог бы меня и не спрашивать.

– Это был не вопрос, а просьба подтвердить догадку.

– Я подтверждаю, что это важно, и прошу пустить меня на одну ночь в твою хижину.

– Объяснишь поподробнее?

– Подробностей я еще не знаю.

– Тогда в чем идея?

– Я не готов об этом рассказывать.

– Я имею право знать.

– Я хочу кое-кого туда пригласить.

– Его самого?

Гурни не ответил.

– Тысяча чертей! Что, правда? Ты его нашел?

– Скорее, я хочу, чтобы он меня нашел.

– У меня в хижине?

– Да.

– Зачем бы ему туда приходить?

– Чтобы меня убить. Если я дам ему серьезный повод меня убить.

– Понятно. Твой план – провести ночь в моей хижине посреди болота Хогмэрроу, ожидая человека, который собирается тебя убить. Так?

– Ну примерно.

– И какова будет счастливая развязка? За мгновение до того, как он снесет тебе голову, с небес, будто долбаный Бэтмен, свалюсь я?

– Нет.

– Нет?

– Я сам себя спасу. Или нет.

– Ты что, думаешь, один в поле воин?

– Это слишком сомнительное предприятие, чтобы впутывать в него кого-то еще.

– Но я-то точно должен участвовать.

Гурни невидящим взглядом глядел в окно, размышляя о подводных камнях своего плана – если его можно было назвать планом. Браться за дело одному крайне рискованно. Но впутывать туда кого-то еще, а тем паче Клинтера – еще рискованней.

– Извини. Или по-моему, или никак.

Клинтер взорвался:

– Ты говоришь об ублюдке, который разрушил всю мою жизнь! Ублюдке, ради убийства которого я живу! Которого я мечтаю скормить псам! И ты, черт возьми, говоришь мне, что будет “по-твоему”? По-твоему?! Да ты совсем спятил, что ли?

– Я не знаю, Макс. Но я вижу крохотный шанс остановить Доброго Пастыря. Возможно, не дать ему убить Ким Коразон. Или моего сына. Или мою жену. Теперь или никогда, Макс. Это мой единственный шанс. В этом деле и так слишком много подводных камней, слишком много неясностей. Еще один человек – это еще одна неясность. Извини, Макс, но я не могу согласиться. По-моему – или никак.

Повисло долгое молчание.

– Ладно, – сказал Клинтер. – В его голосе не было ни эмоций, ни ирландского акцента.

– Что ладно?

– Ладно, можешь провести ночь у меня в доме. Когда?

– Чем скорее, тем лучше. Скажем, завтра. С заката до рассвета.

– Ладно.

– Но я настаиваю, чтобы ты ни в коем случае туда не приходил.

– А если тебе понадобится помощь?

– Кто помог тебе в той комнатке в Буффало?

– Буффало – другое дело.

– Возможно, не такое уж другое. Двери хижины запираются на ключ?

– Нет. Змейки – мои единственные охранники.

– Вымышленные змейки? – Гурни вспомнил свой визит к Клинтеру на прошлой неделе. Казалось, будто прошел целый месяц.

– Вымысел – сильнее фактов, парниш. Змея в мозгах – что две в кустах. – Клинтер вновь заговорил с ирландским акцентом.

Отправить