Глава 34
Союзники и враги

Они доедали свой ранний ужин: рис с лососем и горошком под соусом из сладкого перца. Поговорили о совещании, которое намечалось вечером у Мадлен в клинике: на нем должны были обсуждать недавний суицид пациента и методику отслеживания тревожных сигналов. Мадлен явно была раздражена и обеспокоена.

– Из-за этого ужасного сообщения и всего остального я забыла сказать, что у нас был страховой агент.

– Чтобы осмотреть амбар?

– И задать вопросы.

– Как Крамден?

– Примерно те же вопросы. Перечень имущества, кто когда что делал, данные всех наших страховых полисов и так далее.

– Я так понимаю, ты дала ему копии документов, которые мы дали Крамдену?

– Ей.

– Прости?

– Это была женщина. Ей были нужны чеки на велосипед и байдарки. – В голосе Мадлен звучали грусть и злость. – Ты не знаешь, где они могут быть?

Он покачал головой.

Мадлен помолчала.

– Я у нее спросила, как скоро мы сможем его снести.

– То, что осталось от амбара?

– Она сказала, компания нас уведомит.

– Никакого намека на сроки?

– Никакого. Прежде чем что-либо разрешить нам, им нужно письменное разрешение следственной группы, – она сжала кулаки. – Я не могу на него смотреть.

Гурни поглядел на нее долгим взглядом.

– Ты страшно зла на меня?

– Я страшно зла на урода, который сжег наш амбар. Я страшно зла на подонка, который наговорил нам на автоответчик эту мерзость.

Из-за злости Мадлен повисло молчание, и этого молчания они не нарушали, пока она не уехала в клинику. В промежутке Гурни то и дело приходило на ум, что тут можно сказать, а потом – почему этого говорить не надо.

Гурни постоял, глядя, как ее машина удаляется вниз по склону, потом отнес грязную посуду в раковину, спрыснул моющим средством и включил горячую воду.

Тут в кармане у него зазвонил мобильный.

На экране высветилось: г. б. баллард.

– Мистер Гурни?

– Слушаю.

– Я хотела вам кое-что сообщить, это связано с нашим сегодняшним разговором.

– Да?

– Вы говорили про следы шин…

– Так.

– Я хотела вам сказать, что мы и правда нашли следы, там, где вы говорили – в автомастерской.

– И при этом хозяин мастерской говорит, что это место на парковке не было занято?

– В целом да, хотя он и не совсем уверен в этом.

– А что с полоской земли на съезде?

– Недостаточно данных.

– То есть земли недостаточно, чтобы сделать окончательные выводы, но никаких доказательств того, что на подъездную дорожку въезжала или с нее съезжала машина, нет?

– Верно.

Гурни стало любопытно, зачем она ему звонит. Следователи обычно не дают отчета о своей работе никому, кроме непосредственного начальства. Тем более кому-то извне.

– Но есть небольшая неувязка, – продолжала она. – Я хотела бы с вами посоветоваться. В результате опроса соседей нашлись два свидетеля, которые вчера ранним вечером видели в округе “хаммер”. Один свидетель настаивает, что это была настоящая военная машина, а не позднейшая гражданская модель. Оба свидетеля видели, как “хаммер” два или три раза проехал взад и вперед по одному участку дороги, в частности мимо дома Блум.

– Вы думаете, кто-то провел разведку?

– Возможно, но, как я и сказала, здесь есть неувязка. Судя по следам протектора, машина, которая вчера стояла возле автомастерской, это не “хаммер”. – Она помолчала. – У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет?

В голову пришли две версии…

– У убийцы мог быть помощник. – Или… – Гурни запнулся, обдумывая вторую версию и проверяя ее на правдоподобность.

– Или что? – спросила Баллард.

– Допустим, что я прав насчет поста в Фейсбуке – что он написан убийцей, а не жертвой. В нем упоминается какая-то военная машина. Возможно, в том и состояла цель поста – перевести стрелки на “хаммер”. А “хаммер” катался взад-вперед по дороге, как раз чтоб его заметили, чтобы о нем сообщили, поверили, что это машина убийцы?

– Зачем такие сложности, если он все равно припарковал машину в другом месте, где ее бы не заметили?

– Возможно, “хаммер” должен был навести нас на какую-то мысль.

И привести к Максу Клинтеру. Но с чего бы?

Баллард замолчала так надолго, что Гурни уже хотел спросить, на связи ли она.

– Вас всерьез интересует это дело, да? – наконец спросила она.

– Я постарался объяснить вам это утром.

– Хорошо. Перейду к делу. Завтра утром я встречаюсь с Мэттом Траутом, чтобы обсудить это дело и границы нашей ответственности. Не желаете ли к нам присоединиться?

На мгновение Гурни потерял дар речи. В этом приглашении не было смысла. Или был.

– Вы хорошо знаете агента Дейкера? – спросил он.

– Сегодня впервые встретила, – холодно отозвалась она. – Почему вы спрашиваете?

Ее реакция побудила его рискнуть.

– Потому что я считаю, что он и его босс – высокомерные, властолюбивые мудаки.

– Как я поняла, о вас они столь же лестного мнения.

– Ничего удивительного. Дейкер ввел вас в курс исходного дела?

– С этой целью он якобы приехал. На деле же просто вывалил на меня кучу разрозненных фактов.

– Возможно, они хотят вас ошеломить, создать у вас впечатление, что это дело – невообразимый клубок противоречий, чтобы вы тихонько отползли и без разговоров отдали бы дело под их юрисдикцию.

– Дело в том, – сказала Баллард, – что во мне есть эта склочная жилка. Не люблю проходить мимо, когда можно подраться. И еще больше не люблю, когда меня недооценивают… как вы сказали? “Высокомерные, властолюбивые мудаки”? Сама не знаю, почему я вам это говорю. Я вас толком не знаю и не знаю, на чьей вы стороне. Я, наверно, помешалась.

Гурни заключил: она знает, что делает.

– Вы знаете, что Траут и Дейкер терпеть меня не могут, – сказал он. – Этого достаточно, чтобы вас убедить?

– Думаю, должно быть достаточно. Вы знаете, где наше региональное управление в Саспарилье?

– Знаю.

– Можете там быть завтра утром в девять сорок пять?

– Могу.

– Хорошо. Я встречу вас на парковке. И последнее. Люди из нашей лаборатории внимательно изучили клавиатуру на компьютере жертвы. И кое-что обнаружили. Отпечатки ее пальцев…

Гурни перебил ее:

– Дайте я угадаю. Отпечатки ее пальцев на клавишах, которые нужны были ей, чтобы набрать тот пост, были слегка смазаны, а на остальных клавишах нет. И ваши специалисты допускают, что эта смазанность может быть связана с тем, что кто-то нажимал на эти клавиши пальцами в латексных перчатках.

На мгновение повисло молчание.

– Не обязательно латексных. Но как?..

– Это самый вероятный сценарий. Единственный другой способ, который был доступен для убийцы – заставить Рут написать этот пост под диктовку. Но она была в таком ужасе, что это могло вызвать трудности. Он и так подвергал себя риску, вымогая у нее пароль. Чем дольше она была жива, тем больше становился риск. Она могла сорваться и завопить. Ему это не нравилось. Этот человек хотел убить ее побыстрее. Меньше риск непредвиденных осложнений.

– Вижу, вы не боитесь делать выводы, да, мистер Гурни? Хотите поделиться чем-то еще?

Гурни подумал про свой список с вопросами и комментариями, которые он переслал Хардвику и Холденфилд.

– У меня есть некоторые непопулярные мысли по поводу оригинального дела, которые могут показаться вам полезными.

– Такое впечатление, что для вас непопулярность – это добродетель.

– Не добродетель. Просто не помеха.

– Правда? А мне показалось, что вы не прочь поспорить. Спокойной ночи. Завтра будет интересно.

Ночь выдалась неспокойной, почти бессонной.

Попытка лечь пораньше была испорчена возвращением Мадлен из клиники. Она высказала извечную жалобу всех социальных работников: “Если бы всю ту энергию, с которой они прикрывают свою жопу и разводят вокруг бюрократию, направить на помощь людям, мир изменился бы за неделю!”

Затем, выпив по три чашки травяного чая, они все-таки пошли в спальню. Мадлен устроилась на своей стороне кровати с “Войной и миром”, убаюкивающим шедевром, который она твердо вознамерилась догрызть по частям.

Гурни поставил будильник и лежал, думая о том, какие мотивы движут Баллард и как это скажется на завтрашней встрече в Саспарилье. Она, похоже, видела в нем союзника или, по крайней мере, хотела его использовать в грядущем конфликте с Траутом и компанией. Гурни был не против, чтобы его использовали, пока это не вредило его собственным целям. Он понимал, что их союзничество возникло спонтанно, не имеет под собой корней, и поэтому завтра надо быть чутким к малейшей перемене ветра. Ничего нового. В полиции Нью-Йорка ветер всегда менялся.

Через час, когда сознание Гурни уже начало расплываться в приятной неподвижной пустоте, Мадлен отложила книгу и спросила:

– Ты смог связаться с тем бухгалтером в депрессии, за которого ты волновался? Тем, с большим пистолетом?

– Пока нет.

Ее вопрос наполнил его голову мешаниной других вопросов и тревог, и надежда на хороший сон исчезла. Его мысли и прерывистые сны были полны пистолетов, ножей для колки льда, горящих зданий, черных зонтов и размозженных голов.

На рассвете он наконец погрузился в глубокий сон, который час спустя прервал резкий звон будильника.

К тому моменту, как он побрился, оделся и приготовил себе утренний кофе, Мадлен уже была на улице, рыхлила землю на одной из грядок.

Он вспомнил: недавно она говорила, что хочет посадить сахарный горох.

Каким беспечным казалось это утро. Какими беспечными казались многие утра, без тревог, без трудностей. Каждое утро, если только его отделял от вчерашнего дня минимальный период сна, создавало иллюзию нового начала, освобождения от прошлого. Похоже, люди – и впрямь дневные создания, не только в том смысле, что не ночные, но и однодневные: для них естественно проживать только один день за раз. Только один день подряд. Беспрерывное сознание может разорвать человека на куски. Ничего удивительного, что в ЦРУ пытали лишением сна. Всего лишь 96 часов беспрерывной жизни – видеть, слышать, чувствовать, думать – могут заставить человека возжелать смерти.

Солнце садится – мы засыпаем. Солнце встает – просыпаемся. Просыпаемся и – пусть ненадолго, пусть бездумно – радуемся этой иллюзии нового начала. А потом в дело неизменно вмешивается реальность.

В это утро, когда Гурни стоял у кухонного окна с чашкой кофе в руках и задумчиво смотрел на щетинистое пастбище, реальность предстала перед ним в виде темной фигуры на черном мотоцикле, неподвижно застывшей между прудом и обугленными развалинами амбара.

Гурни поставил кофе на стол, натянул куртку и ботинки и вышел на улицу. Человек на мотоцикле не двигался. В воздухе пахло скорее зимой, чем весной. Через четыре дня после пожара амбар все еще попахивал гарью.

Гурни начал медленно спускаться вниз по тропе. Человек завел мотоцикл – большой, облепленный грязью кроссовик – и неуклюже поехал вверх, не быстрее, чем Гурни шел пешком. В результате они встретились примерно посередине поля. И только когда мотоциклист поднял забрало шлема, Гурни узнал безумные глаза Макса Клинтера.

– Надо было предупредить, что приедете, – сказал Гурни в своей обычной невозмутимой манере. – У меня сегодня встреча. Вы могли меня не застать.

– Я не знал, что приеду, пока не выехал. – Клинтер говорил столь же раздраженно, сколь Гурни спокойно. – В списке тьма дел, не сразу поймешь, в каком порядке их делать. Порядок – всему голова. Вы понимаете, что игра движется к развязке?

Его мотор все еще тарахтел.

– Я понимаю, что Добрый Пастырь вернулся, или же кто-то хочет, чтобы мы так думали.

– О, он вернулся. Я чую это костями – костями, сломанными ровно десять лет назад. Да, мерзейший ублюдок вернулся.

– Чем могу быть полезен, Макс?

– Я приехал сюда, чтобы задать тот же вопрос, – глаза его вспыхнули.

– Если бы вы, когда звонили, оставили свой номер, я бы вам перезвонил.

– Когда вы не взяли трубку, я понял, что это знак.

– Знак чего?

– Вопросы лучше задавать лицом к лицу. Видеть глаза человека, а не просто слышать голос. Вот мой вопрос. Я про рамовское дерьмо. На чьей вы стороне?

– Не понял.

– Мир полон зла, мистер Гурни. Зла и его отражений. Убийств и массмедиа. Я должен знать, на чьей вы стороне.

– Вы спрашиваете, что я думаю о том, как в новостях освещают убийства? А что об этом думаете вы?

Клинтер резко хохотнул.

– Спектакль для придурков! Поставленный идиотами! Сплошное накручивание, гниль и ложь! Вот как они “освещают”, мистер Гурни. Торжество невежества! Фабрика катастроф! Торгуют гневом и негодованием! А “РАМ-Ньюс” хуже всех. Брызжут желчью и говном на благо свиньям!

В уголках его рта запенилась слюна.

– Вы и сами, похоже, полны гнева, – сказал Гурни с той отрешенностью, которую всегда испытывал, когда рядом с ним бурлили чужие эмоции.

– Полон гнева? О да! Полон до краев, поглощен им и движим. Но я им не торгую. Я не словоблуд с “РАМ-Ньюс” и не торгую гневом. Мой гнев не продается.

Мотоцикл Клинтера все еще тарахтел на холостом ходу, теперь прерывисто. Он газанул, и мотор взревел.

– Значит, вы не торговец, – сказал Гурни, когда стало потише. – Но кто же вы, Макс? Я никак не могу вас понять.

– Я – то, чем меня сделал мерзейший ублюдок. Я – гнев Господень.

– А где ваш “хаммер”?

– Забавно, что вы спросили.

– Нет ли вероятности, что позавчера вы были в окрестностях озера Кайюга?

Клинтер поглядел на него долгим, напряженным взглядом.

– Есть такая вероятность.

– Можно ли спросить зачем?

Еще один оценивающий взгляд.

– Я был там по особому приглашению.

– Простите?

– Это был его первый ход.

– Я вас не понимаю.

– Получил от Пастыря СМС: приглашение встретиться на дороге, завершить незавершенное. Я, дурак, ему поверил. Удивлялся, почему он так и не появился, не мог понять, пока наутро не услышал новости. Об убийстве Блум. Он специально так подстроил, понимаете? Заставил ездить мимо ее дома, взад и вперед, переполняясь ненавистью и жаждой. Жаждой с ним поквитаться. Он знал, что я приеду. Ну что ж. Очко в его пользу. Но следующее будет моим.

– Наверное, номер, с которого пришло сообщение, невозможно определить?

– Анонимный предоплаченный мобильный? Не имеет смысла. Но скажите мне вот что. Как вы узнали, что я был у озера?

– Опрос свидетелей в день после убийства. Два человека запомнили вашу машину. Сказали копам, а один коп сказал мне.

Глаза Клинтера снова вспыхнули.

– Видите! Адская подстава! Специально подстроил, и вышло по его плану.

– Поэтому вы решили уехать из дома и спрятать “хаммер”?

– Пока он не понадобится. – Он помолчал, облизнул губы, вытер их рукой в черной перчатке. – Дело в том, что я не знаю, насколько сильно он меня подставил, а если меня будут допрашивать или загребут по подозрению, я буду выведен из строя и не смогу сразиться с врагом. Понимаете?

– Думаю, да.

– Скажите прямо, на чьей вы стороне?

– На своей собственной, Макс. И больше ни на чьей.

– Что ж, честно.

Клинтер опять поддал газу на полную и продержал так пять оглушительных секунд, лишь потом отпустив на холостой ход. Затем полез во внутренний карман кожаной куртки и извлек нечто вроде визитки. Однако ни имени, ни адреса на ней не было, только телефон. Он протянул карточку Гурни.

– Мой мобильный. Всегда при мне. Сообщайте мне обо всем, что, по-вашему, я должен знать. Секреты порождают конфликт. Есть надежда, что мы избежим конфликта.

Гурни положил карточку в карман.

– Пока вы не уехали, Макс. Похоже, вы дольше всех изучали личную жизнь жертв. Интересно, что засело у вас в памяти?

– Засело в памяти? Например?

– Когда вы думаете о жертвах и их семьях, есть ли в них какая-нибудь маленькая странность – такая, что их объединяет?

Клинтер словно бы задумался, потом быстро перечислил имена на манер церковного речитатива:

– Меллани, Роткер, Стоун, Брюстер, Блум. – Задумчивое выражение на его лице сменилось хмурым. – Странностей море. С тем, что объединяет, сложнее. Я сидел в интернете неделями, годами. Имена выводили меня на новости, новости – на новые имена, организации, компании, туда и обратно, нашел одну вещь, а за ней десять. Бруно Меллани и Гарольд Блум учились в одной и той же средней школе в Куинсе, но в разные годы. Девушка сына Иэна Стерна была одной из жертв Душителя из Уайт-Маунтинс. Она училась в Дартмуте на последнем курсе, когда Джими Брюстер учился на первом. Шэрон Стоун могла показывать дом Роберте Роткер, а та купила своих ротвейлеров у заводчика в Уильямстауне в двух милях от дома доктора Брюстера. Я могу продолжать. Но понимаете, к чему я клоню? Вроде есть какие-то связи, но важны ли они – непонятно.

Порыв холодного ветра пригнул к земле жесткие сухие стебли.

Гурни сунул руки в карманы куртки.

– Вы так и не обнаружили ни одной нити, которая бы связывала их всех?

– Ни одной, кроме этих гребаных тачек. Конечно, искал только я. Знаю, что думали мои коллеги. Очевидная связь есть – машины, так зачем искать еще что-то?

– Но вы думаете, что такая нить есть, да?

– Я не думаю. Я уверен. Большой план, которого никто не вычислил. Но это в прошлом.

– В прошлом?

– Пастырь вернулся. Обманул меня. Чтобы прикончить. Близится развязка. Довольно думать, взвешивать и соображать. Время думать прошло. Теперь – время сражаться. Мне пора. Время на исходе.

– Один последний вопрос, Макс. Фраза “не буди дьявола” вам о чем-нибудь говорит?

– Ни о чем, – он вытаращил глаза. – Впрочем, звучит жутко, не правда ли? Наводит на определенные мысли. Где вы ее слышали?

– В темном подвале.

Клинтер долгим взглядом посмотрел на Гурни. Затем опустил забрало, газанул, по-военному отдал честь, резко развернул мотоцикл на 180 градусов и поехал вниз по склону.

Когда мотоцикл скрылся из виду, Гурни поплелся обратно в дом, обдумывая странные связи между жертвами, которые обнаружил Клинтер. На ум приходила теория шести рукопожатий и другая, похожая: если тщательно исследовать жизнь людей, то найдется неожиданно много мест, где они пересекались.

Оставалась одна большая неувязка – как выразился Клинтер, “гребаные тачки”.

Вернувшись на кухню, Гурни сделал себе еще одну чашку кофе. Мадлен вошла из прихожей и тихо спросила:

– Твой друг?

– Макс Клинтер.

Он начал было пересказывать их разговор, но потом заметил время на часах.

– Прости, уже позже, чем я думал. Мне без пятнадцати десять надо быть в Саспарилье.

– А мне надо в ванную.

Через несколько минут он крикнул ей, что уходит. Она крикнула в ответ, чтоб был осторожнее.

– Я тебя люблю, – сказал он.

– И я тебя, – сказала она.

Через пять минут, проехав около мили вниз по склону, он увидел, что навстречу едет фургон экспресс-почты. По пути было всего два дома, в оба хозяева приезжали в основном на выходные. Значит, скорее всего, почта для него или Мадлен. Он остановился на обочине, вышел из машины и помахал рукой.

Почтальон остановился, узнал Гурни, отыскал в машине конверт и протянул ему. Они обменялись сочувственными фразами о том, что весна слишком холодная, потом водитель уехал, а Гурни вскрыл конверт, адресованый ему.

Под наружным конвертом был еще один, из простой бумаги. Гурни открыл его, достал листок и прочел:

Алчность заражает семью, как больная кровь заражает воду в купальне. Каждый, кто коснется ее, заразен. Посему жены и дети, которых вы считаете сосудами жалости и скорби, должны быть уничтожены в свой черед. Ибо дети алчности суть зло, и зло суть те, с кем они связали жизнь, и должны быть уничтожены. Все, кого вы в безумии своем тщитесь утешить, должны быть уничтожены, ибо кровными узами или узами брака они связаны с детьми алчности.

Уничтожить плод алчности нужно, не оставив и пятна. Ибо плод оставляет пятно. Те, кто пользуется плодами алчности, повинны в алчности и должны понести наказание. Они погибнут под лучами ваших похвал. Ваша похвала – их погибель. Ваша жалость – яд. Своим сочувствием вы приговорили их к смерти.

Неужели вы не видите? Неужели настолько слепы?

Мир сошел с ума. Алчность рядится в одежды добродетели. Богатство стало мерилом благородства и таланта. Средства массовой информации – в руках чудовищ. Восхваляют худших из худших.

Демон вещает с кафедры, а Господь забыт. Но безумный мир не уйдет от суда.

Таково последнее слово Доброго Пастыря.

Отправить