Глава 30
Шоу начинается

В 14:02, когда Гурни вернулся, Мадлен не было дома. Но ее машина по-прежнему стояла у входа – наверное, Мадлен ушла в лес по одной из дорог, которые начинались на верхнем пастбище.

Последние несколько миль его уже не так мучили мысли о пистолете Пола Меллани, зато не давал покоя “большой вопрос”, о котором говорил Хардвик. Если дело Доброго Пастыря – это не история психопата, одержимого своей миссией, тогда что же это такое?

Гурни взял блокнот и ручку и сел за кухонный стол. Он знал, что лучший способ справиться с ворохом мыслей – записать их. За час он набросал черновую следственную версию и список “стартовых” вопросов, с которых можно было начинать исследование.

ГИПОТЕЗА. Налицо непримиримое противоречие, как в стиле исполнения, так и в замысле, между продуманным, рациональным поведением убийцы и напыщенным псевдобиблейским слогом манифеста. Настоящая личность преступника проявляется в его поведении. Ум и блестящее исполнение невозможно подделать. Противоречие между поведением преступника и той безумной миссией, которой он объясняет убийства, вероятно, свидетельствует о том, что миссия – это ложный мотив, призванный отвлечь внимание от мотива истинного, более прагматичного.

ВОПРОСЫ

Чем объясняется выбор жертв, если не их “алчностью”?

Что означает выбор одинаковых машин?

Почему преступления были совершены именно тогда, весной 2000 года?

Имеет ли значение последовательность их совершения?

Все ли убийства одинаково важны?

Были ли какие-то из шести убийств следствием других?

Почему выбрано такое эффектное оружие?

Что означают фигурки зверей на месте убийства?

Какие версии следствие не стало проверять из-за появления манифеста?

Гурни еще раз перечитал этот список, понимая, что это только наброски и не нужно пока ждать озарения. Он знал, что озарение не приходит по запросу.

Он решил переслать этот список Хардвику и посмотреть, как он его воспримет. И Холденфилд – как воспримет она. Задумался, не послать ли его и Ким, но решил не посылать. У нее другие цели, и эти вопросы только снова ее расстроят.

Он прошел к компьютеру, написал письма Хардвику и Холденфилд. Потом распечатал их, чтобы показать Мадлен, лег на диван и заснул.

– Ужин.

– Э-э-э…

– Пора ужинать, – послышался голос Мадлен. Непонятно откуда.

Он моргнул, мутным взглядом посмотрел на потолок – ему почудилась пара пауков. Он снова моргнул и протер глаза – пауки исчезли. Шея болела.

– Который час?

– Почти шесть. – Мадлен стояла на пороге комнаты.

– Боже. – Он медленно сел, потирая шею. – Что-то меня вырубило.

– И правда вырубило. В общем, ужин готов.

Она вернулась на кухню. Гурни потянулся, пошел в ванную, побрызгал себе в лицо холодной водой. Когда он вошел на кухню, Мадлен уже поставила на стол две большие миски с горячим рыбным супом, две тарелки с салатом и тарелку с чесночным хлебом.

– Вкусно пахнет, – сказал он.

– Ты сообщил о жучках в полицию?

– Что?

– Я о подслушивающих устройствах, о люке в потолке – кто-нибудь сообщил о них в полицию?

– Почему ты сейчас об этом спрашиваешь?

– Просто интересно. Это ведь противозаконно, устанавливать жучки в чужой квартире? А если это преступление, разве о нем не надо сообщать?

– И да и нет. Но чаще всего закон не требует обязательно сообщать о преступлении. Кроме тех случаев, когда недонесение можно расценить как препятствие правосудию.

Она выжидающе посмотрела на него.

– В сложившихся обстоятельствах, будь я следователем, я бы оставил все как есть.

– Почему?

– Это можно использовать в своих целях. Если работающий жучок обнаружили, а преступник об этом не подозревает, возможно, его будет легче поймать.

– Как?

– Разыграть какую-нибудь сцену, чтобы он, подслушав разговор, что-нибудь сделал и выдал себя. От жучков есть польза. Но, возможно, Шифф и другие детективы из полиции Сиракьюса так не думают. Еще влезут грязными сапогами и все испортят. Если я сообщу о жучках Шиффу, я утрачу контроль над этой ситуацией. А сейчас мне важно не упустить ни одного возможного преимущества.

Она кивнула и попробовала суп.

– Хорошо получилось. Попробуй, пока не остыл.

Гурни тоже попробовал и согласился: суп очень вкусный.

Мадлен отломила кусок чесночного хлеба.

– Пока ты спал, я прочитала бумажку, которую ты оставил на столике у дивана. С вопросами.

– Я и хотел ее тебе показать.

– Ты уверен, что эти преступления – что-то совсем иное, чем все думают?

– Практически уверен.

– Ты подходишь к этому делу так, как будто оно совсем свежее?

– Да, совсем свежее, только десятилетней давности.

Она разглядывала свою ложку.

– Если уж начинать с самого начала, то вот самый главный вопрос: почему люди убивают людей?

– Если оставить в стороне людей, одержимых своей миссией, основные мотивы – секс, деньги, власть и месть.

– И какой мотив был в этом случае?

– Судя по выбору жертв, это вряд ли был секс.

– Готова поспорить, это деньги, – сказала Мадлен. – Большие деньги.

– Почему?

Она слегка пожала плечами.

– Роскошные машины, дорогие пушки, жертвы-богачи – это же все про деньги.

– Но не про ненависть к ним? Не про ненависть к деньгам? Не про желание уничтожить алчность?

– Нет, конечно, что за чушь. Возможно, как раз наоборот.

Гурни улыбнулся. Он чувствовал, что Мадлен говорит дело.

– Доедай суп, – сказала она. – Ты же не хочешь пропустить первую серию “Осиротевших”.

Телевизора у них не было, но был компьютер, а “РАМ-Ньюс”, помимо передачи на кабельном канале, предлагали прямую интернет-трансляцию.

Они уселись в комнате перед “аймаком”, и Гурни открыл сайт РАМ. Он всякий раз поражался, насколько вульгарными становятся СМИ. Причем чем дальше, тем хуже. Идиотская страсть к сенсациям напоминала трещотку, способную крутиться лишь в одну сторону. А РАМ со своими безумными передачами казался пределом убожества.

Почти всю главную страницу сайта занимал огромный бело-сине-красный заголовок: “новости рам: снимаем шоры”. Затем ссылка на другую страницу – с самыми популярными программами. Гурни быстро промотал список:

“ТАЙНЫ И ЛОЖЬ: О чем молчат другие сми.

ДРУГОЙ ВЗГЛЯД: Разоблачая предрассудки.

АПОКАЛИПСИС СЕГОДНЯ: Битва за души американцев”.

Гурни мрачно нажал на следующую ссылку, перешел на страницу спецвыпусков и в самом верху списка обнаружил “Осиротевших”. Под заголовком красовался анонс: “Что переживают люди, когда убийца лишает их самых близких? Шокирующие истории боли и ярости. Премьера сегодня в 19:00 по восточному времени”.

Через десять минут, ровно в 19:00, началась премьера.

Сначала экран был почти совсем черным – на таком ничего не различишь. Раздался зловещий крик совы – видимо, он должен был создать атмосферу пустынной ночной дороги. Зажглись фары машины на травянистой обочине, в узкую полосу света шагнул человек. При таком освещении черты его лица проступали резко, как в триллере.

Он заговорил, медленно и торжественно:

– Ровно десять лет назад, весной двухтысячного года, когда в воздухе еще чувствовалось дыхание зимы, безлунной ночью на пустынной дороге, среди холмов штата Нью-Йорк кошмар стал явью. Бруно и Кармелла Меллани возвращались с крестин в свой загородный дом. Быть может, они обсуждали прошедший праздник, долгожданные встречи с родными и друзьями. Как вдруг какая-то машина догнала их и на длинном плавном повороте начала обгон. Но когда странный автомобиль на полном ходу поравнялся с Бруно и Кармеллой…

Смена плана: салон движущегося автомобиля, водителя и пассажира невозможно разглядеть в темноте. Они о чем-то разговаривают, негромко смеются. Через несколько секунд позади них засветились фары другой машины. Они все приближались, становились ярче, огибая первую машину слева, словно изображая обгон. Как вдруг – ослепительно белая вспышка, звук выстрела, а потом визг шин неуправляемого автомобиля, лязг метала и звон разбитого стекла.

На экране вновь появился рассказчик. Он наклонился и поднял с земли какой-то обломок, показывая его на камеру, будто ценную улику.

– Машина Меллани вылетела с дороги. Она превратилась в такую груду обломков, что первые свидетели не могли определить ни марку, ни модель. Огромная пуля, пущенная из сверхмощного пистолета, снесла Бруно треть головы. Кармелла впала в кому и до сих пор не пришла в сознание.

Мадлен с отвращением поморщилась. Казалось, стилистика РАМ вызывала у нее еще большее отторжение, чем описываемое событие.

Затем рассказчик во всех деталях поведал об остальных пяти убийствах, а под конец столь же подробно – о фиаско Макса Клинтера, навсегда разрушившем его жизнь и карьеру.

– Дэвид, – сказала Мадлен, поворачиваясь к Гурни, – это уже слишком.

Гурни кивнул.

На экране вновь появился рассказчик, только теперь он уже сидел в студии с двумя гостями.

– Прошло десять лет, – сказал ведущий. – Десять лет, но для кого-то все словно вчера. Вы спросите, зачем снова вспоминать этот ужас. Ответ прост. Десятилетняя годовщина – та точка, тот момент, когда правильно и естественно оглянуться назад, окинуть взором былые триумфы и трагедии.

Ведущий обратился к смуглому человеку напротив.

– Доктор Меркили, ваша специальность – судебная психолингвистика. Не могли бы вы объяснить этот термин нашим телезрителям?

– Конечно. Я ищу за словами образ мыслей.

Он говорил быстро, четко, тонким голосом с очень заметным индийским акцентом. Внизу экрана появилась надпись: “Саммаркан Меркили, доктор наук”.

– Образ мыслей?

– Личность, эмоции, прошлое. Как человек думает.

– То есть вы изучаете, как слова, грамматика и стиль раскрывают суть человека?

– Да, именно.

– Хорошо, доктор Меркили. Сейчас я прочитаю вам отрывки из одного документа, который Добрый Пастырь десять лет назад разослал разным СМИ, и попрошу вас высказать свое мнение об этой личности. Вы готовы?

– Конечно.

Ведущий прочитал длинную речь об искоренении алчности “вместе с ее носителем”, “уничтожении переносчиков алчности” и очищении мира. Гурни узнал вступление к “Декларации о намерениях” Доброго Пастыря – к его манифесту.

Ведущий положил распечатку манифеста на стол.

– Что ж, доктор Меркили. Как бы вы охарактеризовали этого индивида?

– Простыми словами? Очень рассудительный, но при этом очень эмоциональный.

– Пожалуйста, подробнее.

– Много неровностей, много стилей, много настроений.

– Вы имеете в виду, у него несколько личностей?

– Нет, что вы, такого расстройства нет. Это глупо, это только в книгах и фильмах бывает.

– Да, но вы сказали…

– У него меняется интонация. Сначала одна, потом другая, потом третья. Это психически неустойчивый человек.

– Насколько я вас понял, такого человека можно назвать опасным?

– Да, конечно. Он же убил шестерых человек, так?

– Действительно. И последний вопрос. Как вы думаете, он все еще на свободе, затаился в тени?

Доктор Меркили ответил не сразу:

– Скажем так, если он на свободе, то готов поспорить, что прямо сейчас он смотрит эту передачу. Смотрит и размышляет.

– Размышляет? – ведущий сделал паузу, как будто ошеломленный этой мыслью. – Да уж, страшно подумать. Убийца живет среди нас. В этот самый момент убийца, возможно, размышляет, что делать дальше.

Он сделал глубокий вдох, словно пытаясь успокоиться. Камера была направлена на него. Наконец он объявил:

– Сейчас мы прервемся и прослушаем несколько важных объявлений…

Гурни схватил мышку и поскорее выключил звук – мгновенная реакция на рекламу.

Мадлен посмотрела на него.

– Мы до сих пор не увидели Ким, а у меня уже терпение на пределе.

– У меня тоже, – сказал Гурни. – Но я должен, по крайней мере, посмотреть интервью Ким с Рут Блум.

– Я знаю, – сказала Мадлен и слегка улыбнулась.

– Что такое?

– Во всем этом есть такая глупая ирония. Когда тебя ранили, а последствия травмы не прошли так быстро, как тебе хотелось, ты ушел в свою нору. И чем меньше ты делал, тем глубже проваливался. Больно было на тебя смотреть. Бездействие тебя убивало. А теперь началось это безумие, эти опасности – и ты возвращаешься к жизни. По утрам, когда такая красота, ты сидел за завтраком и все трогал пальцем руку, проверял, как там онемевшее место, что изменилось, не стало ли хуже. И знаешь что? Ты уже неделю так не делал.

Гурни не знал, что ответить, и потому промолчал.

Между тем на экране окончилась реклама и снова появилась студия.

Гурни как раз успел включить звук, когда ведущий обратился к другому гостю программы.

– Доктор Монти Кокрелл, я так рад, что вы сегодня с нами. Вы признанный эксперт по изучению гнева. Скажите, доктор, все эти убийства Доброго Пастыря – это на самом деле что?

Кокрелл сделал драматическую паузу.

Потом ответил:

– Все очень просто. Это война. Убийства и манифест, который их объясняет, были попыткой разжечь классовую войну. Эта попытка основана на иллюзии, что можно покарать успешных людей за неудачи неудачников.

После этого ведущий и двое его гостей долгих пять минут – для телевидения целую вечность – предавались свободной дискуссии и в итоге сошлись во мнении, что порой единственная защита от таких вот вредоносных взглядов – это право на ношение оружия.

Гурни снова уменьшил звук и повернулся к Мадлен.

– Что такое? – спросила она. – Я прямо слышу, как у тебя в голове крутятся шестеренки.

– Я думал о том, что сказал этот маленький индиец.

– Что ваш убийца смотрит эту идиотскую передачу?

– Да.

– Да зачем ему это надо?

Это был риторический вопрос, и Гурни не стал отвечать.

Через пять мучительных минут наконец началось интервью Ким с Рут Блум. Они сидели напротив друг друга за столом на веранде. День был солнечный, и на обеих были легкие куртки на молнии.

Рут Блум была грузной женщиной средних лет. Черты ее лица будто отвисли под тяжестью горя. Прическа показалась Гурни поразительно нелепой – взъерошенная копна золотисто-каштановых кудряшек, словно йоркширский терьер на голове.

– Он был лучшим человеком на свете. – Рут Блум помолчала, словно давая Ким возможность оценить всю глубину этой правды. – Такой сердечный, добрый… все время старался сделать как лучше, все время хотел стать лучше сам. Вы замечали, что лучшие люди на земле всегда стараются сделать как лучше? И Гарольд был такой.

У Ким задрожал голос:

– Наверное, потерять его – это было страшное испытание.

– Врач сказал мне пить антидепрессанты. Антидепрессанты! – повторила она так, словно совета неуместнее нельзя было себе представить.

– За эти годы что-нибудь изменилось?

– И да, и нет. Я до сих пор плачу.

– Но вы продолжаете жить.

– Да.

– Вы узнали о жизни что-нибудь, чего не знали до убийства вашего мужа?

– Я узнала, насколько все временно. Я привыкла думать, что то, что у меня есть, будет всегда, что Гарольд будет всегда, что я никогда не потеряю ничего важного. Глупо так думать, но я думала. А на самом деле, если мы проживем достаточно долго, то потеряем всех.

Ким достала из кармана носовой платок и вытерла глаза.

– Как вы с ним познакомились?

– На танцах в средней школе. Следующие несколько минут Рут Блум в красках описывала свои отношения с Гарольдом, все время возвращаясь к одной теме: какой это был дар судьбы и как его отняли.

– Мы думали, так будет вечно. Но ничто не вечно, правда?

– Как вы справились?

– Прежде всего, благодаря остальным.

– Остальным?

– Мы поддерживали друг друга. Все мы потеряли любимых – по одной и той же причине. Это нас объединяло.

– Вы создали группу поддержки?

– Какое-то время мы были как одна семья. Ближе, чем многие родственники. Мы все разные, но одно нас объединяло. Как вспомню, Пол, бухгалтер, такой тихий, кажется, слова ни разу не сказал. Или Роберта – такая сильная, сильнее любого мужчины. Доктор Стерн, само здравомыслие, он умел всех успокоить. Еще там был молодой человек, который хотел открыть модный ресторан. Кто еще? Господи, конечно, Джими. Как я могла о нем забыть? Джими Брюстер всех ненавидел. Я часто думаю, что с ним стало.

– Я его разыскала, – сказала Ким, – и он согласился со мной поговорить. Он примет участие в программе.

– Ну и хорошо. Бедный Джими. Столько в нем злости. Знаете, что говорят о людях, которые злятся?

– Что?

– Что они злятся на самих себя.

Ким надолго замолчала и лишь потом спросила:

– А вы, Рут? Вы не злитесь после того, что произошло?

– Иногда. Чаще мне грустно. Чаще… – по щекам у нее потекли слезы.

Запись интервью исчезла, остался лишь темный экран, затем опять появилась студия. За столом сидели ведущий и Ким. Гурни предположил, что, наверное, эту сцену она и ездила записывать в город.

– Даже не знаю, что сказать, – произнес ведущий. – У меня нет слов, Ким. Это было мощно.

Она со смущенной улыбкой уставилась в стол.

– Так мощно, – повторил он. – Мы еще к этому вернемся буквально через минуту, а пока что, Ким, я хочу кое-что у вас спросить.

Он наклонился к ней и с деланой задушевностью понизил голос.

– Правда ли, что вам удалось привлечь к этому проекту прославленного детектива Дэйва Гурни? Того самого, которого журнал “Нью-Йорк” когда-то окрестил суперкопом?

Даже выстрел не привлек бы внимание Гурни так мгновенно. Теперь он пристально всматривался в лицо Ким на экране. Казалось, она была поражена.

– Отчасти, – наконец ответила она. – Я консультировалась с ним по поводу некоторых вопросов, связанных с этим делом.

– Вопросов? Не могли бы вы рассказать подробнее?

Ким замешкалась, и Гурни понял, что ее действительно застали врасплох.

– Стали происходить странные вещи, я лучше пока не буду о них рассказывать. Но выглядит так, как будто кто-то пытается помешать выходу программы.

Ведущий изобразил глубокое беспокойство:

– Продолжайте, пожалуйста…

– Ну… с нами происходят такие события, которые можно истолковать как предупреждение, как требование прекратить проект и не касаться дела Доброго Пастыря.

– А есть ли у вашего консультанта-детектива какие-нибудь гипотезы на этот счет?

– Похоже, его версия этого дела отличается от версии всех остальных.

Ведущий стал еще настойчивее:

– Вы хотите сказать, ваш полицейский эксперт считает, что все эти годы ФБР шло по ложному следу?

– Это лучше спросить у него. Я и так сказала слишком много.

Вот именно, черт возьми, подумал Гурни.

– Это же правда, Ким, а правды не бывает слишком много. Возможно, мы еще продолжим этот разговор с самим детективом Гурни в следующем выпуске “Осиротевших”. А пока что я обращаюсь к нашим зрителям. Оставляйте отзывы! Поделитесь своими мыслями. Заходите к нам на сайт и высказывайтесь.

Внизу появилась светящаяся красно-синяя строка с адресом: ram4news.com

Ведущий наклонился к Ким.

– У нас остается одна минута. Можете ли вы в нескольких словах сказать, что самое главное в деле Доброго Пастыря?

– В нескольких словах?

– Да. Самую суть.

Она закрыла глаза.

– Любовь. Потеря. Боль.

Камера теперь была направлена на одного ведущего.

– Ну что, ребята. Главное вы слышали. Любовь, потеря и страшная боль. На следующей неделе мы поближе познакомимся с другой семьей, сокрушенной Добрым Пастырем. И помните, что, вероятно, Добрый Пастырь все еще на свободе, все еще среди нас. Человек… для которого… чужая жизнь… не значит ничего. Оставайтесь с РАМ. И, дорогие друзья, будьте бдительны. Мы живем в страшном мире.

Экран погас.

Гурни закрыл браузер, перевел компьютер в спящий режим и снова сел.

Мадлен поглядела на него – пожалуй, оценивающе.

– Что тебя тревожит?

– Прямо сейчас? Не знаю.

Он поерзал на стуле, прикрыл глаза, и дождался, пока на поверхность неясной тревоги всплывет что-нибудь, за что можно ухватиться. К его удивлению, это оказалась не шоу – каким бы одиозным оно ни было.

– Что ты думаешь про Ким и Кайла? – спросил он.

– Кажется, они друг другу нравятся. Что тут думать?

Он покачал головой:

– Не знаю.

– Тебя волнует то, что Ким сказала о тебе в конце передачи, про твои сомнения в версии ФБР?

– Возможно, это усилит антипатию ко мне агента Траута. Возможно, его самодурские нервы не выдержат и он решит устроить мне какую-нибудь юридическую пакость.

– А можно что-нибудь с этим сделать? Чтобы от него отвязаться?

– Разумеется. Нужно всего лишь доказать, что его расследование – полная чушь. Тогда ему будет о чем беспокоиться и обо мне он забудет.

Отправить