Глава 21
Опять сюрпризы

Они сели ужинать за большим деревянным столом в стиле “шейкер”, отделявшим кухонное пространство от кресел у очага. Ким и Кайл попробовали и принялись нахваливать блюдо из риса и креветок со специями. Гурни отрешенно присоединился к похвалам, затем все замолчали и занялись едой.

Молчание нарушил Кайл:

– У этих людей, с которыми ты разговариваешь, – у них много общего?

Ким тщательно прожевала кусок и лишь потом ответила:

– Гнев.

– У всех? Через столько лет?

– У некоторых это виднее, они выражают его прямо. Но, я думаю, они все полны гнева – так или иначе. Это ведь естественно, правда?

Кайл нахмурился:

– Я думал, что гнев – это только стадия горя, со временем она проходит.

– Не проходит, если ситуация не завершена.

– То есть не пойман Добрый Пастырь?

– Не пойман, не установлен. После безумной погони Макса Клинтера он просто растворился в ночи. Это история без концовки.

Гурни скривился:

– По-моему, там проблема не только в концовке.

Повисло молчание. Все выжидающе посмотрели на него.

Наконец Кайл спросил:

– Ты считаешь, что ФБР в чем-то ошиблось?

– Я хочу это выяснить.

Ким казалась сбитой с толку.

– В чем ошиблось? Где именно?

– Я не говорил, что ФБР ошиблось. Я сказал лишь, что это возможно.

Кайл воодушевился:

– А в чем они могли ошибиться?

– Из того немногого, что мне известно на данный момент, примерно во всем, – он посмотрел на Мадлен. По лицу ее было видно, что в ней борются противоречивые чувства, но какие – не разобрать.

Ким была встревожена.

– Ничего не понимаю. О чем вы?

– Я ненавижу разбрасываться словами, но вообще-то вся их конструкция выглядит хлипкой. Как огромное здание почти без фундамента.

Ким замотала головой, словно спеша отмахнуться от этой мысли.

– Но когда вы говорите, что они во всем ошиблись, что…

Она осеклась: у Гурни зазвонил телефон.

Он вынул его из кармана, взглянул на экран и улыбнулся:

– Похоже, секунд через пять меня спросят о том же самом.

Он встал из-за стола и поднес телефон к уху:

– Привет, Ребекка. Спасибо, что перезвонила.

– Серьезная брешь во всех построениях ФБР? – голос ее звенел от злости. – Ты вообще о чем?

Гурни отошел к французской двери.

– Пока ни о чем конкретном. Но возникли вопросы. Есть там проблема или нет, зависит от ответов, – он стоял спиной к остальным, глядя на холмы, освещенные последними лучами багрового заката, и не понимая даже, как это красиво.

Он думал лишь о своей цели: добиться встречи с агентом Траутом.

– Вопросы? Что за вопросы?

– Их совсем немного. У тебя есть время?

– Вообще-то нет. Но я хочу знать. Говори.

– Первый и самый большой вопрос. У тебя были хоть какие-нибудь сомнения по поводу этого дела?

– Сомнения? Какого рода?

– Например, что это вообще было на самом деле.

– Непонятно. Говори конкретнее.

– Ты, ФБР, судебные психологи, криминалисты, социологи – почти все вы, кроме Макса Клинтера, – как будто во всем друг с другом согласны. Никогда не видел, чтобы в деле о серии нераскрытых убийств все пришли к такому приятному консенсусу.

– Приятному? – переспросила она ядовитым голосом.

– Я никого ни в чем не подозреваю. Просто похоже, что все, за странным исключением Клинтера, очень довольны существующим объяснением. Я всего лишь спрашиваю, правда ли этот консенсус всеобщий и насколько ты сама во всем уверена.

– Послушай, Дэвид, я не могу тратить на разговор весь вечер. Давай ближе к делу. Что конкретно тебя смущает?

Гурни глубоко вдохнул, стараясь справиться с ответным раздражением.

– Меня смущает, что в этом деле много деталей, и все они были интерпретированы таким образом, чтобы вписаться в существующую концепцию. Такое впечатление, что главное тут – сама эта концепция, а не наоборот. – Его подмывало сказать “а не здравый, объективный, тщательный анализ фактов”, но он сдержался.

Холденфилд замялась:

– Говори конкретнее.

– Все данные вызывают вопросы: каждая улика, каждый факт. Похоже, следствие отвечает на эти вопросы, исходя из своей версии. А не версия следствия складывается из ответов на вопросы.

– Ты считаешь, что это конкретнее?

– Хорошо. Вопросы такие: почему одни “мерседесы”? Почему только шесть? Почему “дезерт-игл”? Зачем несколько “дезерт-иглов”? Зачем фигурки зверей? Почему он написал манифест? Почему холодная логическая аргументация сочетается с библейскими проклятиями? Зачем так упорно повторять…

Холденфилд раздраженно оборвала его:

– Дэвид, все эти вопросы подробно рассматривались и обсуждались – все до единого. На все есть четкие и разумные ответы, они складываются в связную картину. Я правда не понимаю, о чем ты.

– То есть ты хочешь сказать, что у следствия никогда не было альтернативной версии?

– Для нее не было никаких оснований. Черт возьми, в чем проблема?

– Ты можешь его описать?

– Кого?

– Доброго Пастыря.

– Могу ли я его описать? Не знаю. Твой вопрос имеет смысл?

– По-моему, да. Так что ты ответишь?

– Отвечу, что я не согласна. Твой вопрос не имеет смысла.

– У меня такое впечатление, что ты не можешь его описать. И я не могу. Это наводит на мысль, что в профиле должны быть противоречия, поэтому весь персонаж так сложно представить. Ну и, конечно, это может быть женщина. Сильная женщина, которой по руке “дезерт-игл”. Или это могут быть несколько человек. Но сейчас я о другом.

– Женщина? Что за бред.

– Сейчас нет времени об этом спорить. У меня последний вопрос. Невзирая на ваш профессиональный консенсус, не приходилось ли тебе, или другим судебным психологам, или вашим коллегам из отдела анализа поведения хоть в чем-то не соглашаться с существующей версией следствия?

– Разумеется, приходилось. Звучали самые разные мнения, по-разному расставлялись акценты.

– Например?

– Например, в теории резонанса паттернов акцент делается на перенаправлении энергии первоначального травматического опыта в текущую ситуацию. Таким образом, события настоящего оказываются не более чем транспортным средством для эмоций из прошлого. А в теории инстинкта подражания события настоящего имеют большее значение. Да, это повторение паттерна из прошлого, но оно не лишено собственного содержания и собственной энергии. Еще одна теория, которую можно применить в этой ситуации, – теория межпоколенческой передачи насилия, это одна из теорий выученного поведения. Все эти идеи подробно обсуждались.

Гурни рассмеялся.

– Что здесь смешного?

– Так и вижу, как вы смотрите на кокосовую пальму на горизонте и обсуждаете, сколько на ней орехов.

– Что ты хочешь сказать?

– А вдруг пальма – это мираж? Коллективная иллюзия?

– Дэвид, если у кого-то из нас иллюзии, то точно не у меня. Ты получил ответы?

– Кому выгодна существующая версия?

– Что?

– Кому выгодна…

– Я тебя слышала. Какого черта…

– Я не могу отделаться от чувства, что здесь какая-то слишком тесная связь: факты расследования отлично прикрывают слабые места фэбээровской методологии и прекрасно позволяют участникам следствия продвигаться по карьерной лестнице.

– Не могу поверить, что ты это сказал. Не могу поверить. Это просто оскорбление. Я сейчас повешу трубку. У тебя последний шанс объясниться. Давай. Быстро.

– Ребекка, мы все время от времени сами себя дурачим. Видит Бог, я-то знаю. Я вовсе не хотел тебя оскорбить. Ты видишь в деле Доброго Пастыря историю блистательного психопата с параноидальными идеями, которого подавленная ярость так трагически побудила атаковать символы власти и богатства. А я сам не понимаю, что я вижу в этом деле, но чувствую, что напрасно вы все так уверены в своих суждениях. Вот и все. Я лишь хочу сказать, что многие выводы были сделаны – и приняты всеми – чересчур уж быстро.

– И что для тебя из этого следует?

– Пока не понимаю. Просто мне любопытно.

– Как Максу Клинтеру?

– Ты всерьез это спрашиваешь?

– Более чем.

– Макс, по крайней мере, понимает, что это дело вовсе не так ладно устроено, как думаете вы с ребятами из ФБР. Он хотя бы понимает, что между жертвами могла быть какая-то иная связь, помимо черных “мерседесов”.

– Дэвид, что ты имеешь против ФБР?

– Иногда их сбивает с толку собственная привычка вести дела и принимать решения, собственная страсть все контролировать, собственные методы.

– Они просто-напросто знают свое дело. Они умны, объективны, дисциплинированы, открыты ценным идеям.

– Это значит, что они платят тебе вовремя и без разговоров?

– Этим замечанием ты тоже не хотел меня оскорбить?

– Этим замечанием я имел в виду, что мы склонны видеть хорошее в тех, кто хорошо к нам относится.

– Знаешь, Дэвид, такому говну, как ты, впору идти в адвокаты.

Гурни засмеялся:

– Вот это мне нравится. Но вот что я тебе скажу. Будь я адвокатом, я бы обрадовался такому клиенту, как Добрый Пастырь. У меня такое чувство, что версия ФБР так же основательна, как дым на ветру. И мне уже не терпится это доказать.

– Понятно. Удачи.

Она бросила трубку.

Гурни положил телефон в карман. В ушах у него все еще стоял собственный непривычно агрессивный голос. Он наконец вгляделся пейзаж за окном. От заката осталось лишь пурпурное пятно, постепенно темнеющее, как синяк, в сером небе над холмами.

– Кто это был? – спросила Ким у него за спиной.

Гурни обернулся. Ким, Мадлен и Кайл по-прежнему сидели за столом и смотрели на него. Вид у всех был озабоченный, а больше всего у Ким.

– Это судебный психолог. Она много всего написала о деле Доброго Пастыря и была консультантом ФБР в делах о других серийных убийствах.

– Что… что вы делаете? – тихий голос Ким звучал напряженно, словно она была в ярости, но пыталась сдержаться.

– Я хочу знать все, что можно знать об этом деле.

– Что значат эти разговоры, что все ошиблись?

– Не обязательно ошиблись, но не опирались толком на факты.

– Я не понимаю, о чем вы. Я же вам говорила, что Руди Гетц хочет уже начать выпускать мою передачу, показывать отснятые пробные интервью. Руди хочет использовать необработанную запись, которую я сделала на собственную камеру. По его словам, так реалистичнее. Я вам про это говорила, он правда собирается раскручивать эту передачу – на всю страну, на “РАМ-Ньюс”. А теперь вы говорите, что все ошиблись или могли ошибиться. Я не понимаю, зачем вы это делаете. Я вас не об этом просила. Так все развалится. Почему вы это делаете?

– Ничего не развалится. Я пытаюсь разобраться в том, что происходит. Случилось несколько неприятных событий, и с тобой, и со мной…

– Это не повод не глядя встревать в мой проект, переворачивать все с ног на голову, чтобы доказать, что все не так!

– Единственное место, куда я пошел не глядя, был твой подвал. Я хочу уберечь нас обоих от повторения этой ошибки.

– Тогда просто присматривайте за моим дебильным парнем! За дебильным бывшим, – поправилась она.

– Предположим, это был не он. Предположим…

– Не дурите! Кто еще это мог быть?

– Кто-то, кто знает о проекте и не хочет, чтобы ты довела его до конца.

– Кто? И почему не хочет?

– Отличные вопросы. Начнем с первого. Сколько людей знает про твою работу?

– Про передачу? Возможно, миллион.

– Что?

– Миллион как минимум. Может, и больше. Читали на сайте РАМ, в их интернет-новостях, в рассылках для местных газет и каналов, на странице РАМ в Фейсбуке, у меня и у Конни в Фейсбуке, у меня в Твиттере – боже, да где этого нет. Там есть и все участники, все их связи.

– То есть эта информация доступна всем?

– Разумеется. Максимальная публичность. В этом и смысл.

– Понятно. Значит, к этому вопросу нужно подойти с другой стороны.

Ким посмотрела на него с выражением боли на лице:

– Вообще не нужно к нему подходить – не нужно ничего такого. Боже, Дэйв. – На глаза у нее навернулись слезы. – Это же решающий момент. Неужели вы не понимаете? Мне трудно в это поверить. Моя первая серия выходит уже на днях, а вы говорите кому-то по телефону, что все дело Доброго Пастыря… как вы сказали? Я даже повторить этого не могу. – Она покачала головой и кончиками пальцев смахнула слезы. – Простите меня. Я… я не… Черт! Простите.

Она выбежала из комнаты, и через несколько секунд хлопнула дверь ванной.

Гурни посмотрел на Кайла: тот на фут отодвинул свой стул от стола и, кажется, разглядывал пятно на полу. Потом перевел взгляд на Мадлен: она смотрела на него с тревогой, и от этого ему стало не по себе.

Он в недоумении развел руками:

– Что я такого сделал?

– Подумай, – сказала Мадлен. – Подумай и поймешь.

– Кайл?

Тот посмотрел на Гурни и слегка пожал плечами:

– Похоже, ты до смерти ее напугал.

Гурни нахмурился:

– Чем? По телефону кому-то сказал, что в версии ФБР есть брешь?

Кайл не ответил.

– Ты ведь сделал не только это, – тихо сказала Мадлен.

– То есть?

Она не ответила и принялась убирать со стола посуду.

Гурни повторил свой вопрос, обращаясь к пустому пространству между Мадлен и Кайлом:

– Что такого ужасного я сделал?

На этот раз Кайл ему ответил.

– Ничего ужасного ты не сделал, и вообще ты не специально, но… По-моему, у Ким создалось впечатление, что ты хочешь развалить весь ее проект.

– Ты не просто сказал, что там есть маленькая брешь, – добавила Мадлен. – Ты имел в виду, что все это дело расследовалось неправильно, мало того, что ты собираешься это доказать. Иными словами, не оставить от этого дела камня на камне.

Гурни глубоко вдохнул.

– У меня была причина так себя вести.

– Причина? – Мадлен это, похоже, насмешило. – Кто б сомневался. У тебя всегда найдется причина.

Гурни на секунду прикрыл глаза, как будто в темноте ему было легче совладать с собой:

– Я хотел огорчить Холденфилд, чтобы она связалась с одним агентом ФБР, непробиваемым типом по фамилии Траут, – чтобы она огорчила его и он захотел бы со мной встретиться.

– С чего бы ему этого захотеть?

– Чтобы выяснить, правда ли я знаю про это дело что-то такое, что может доставить ему неудобство. А у меня появился бы случай выяснить, не знает ли он чего-нибудь такого, что не сообщалось широкой публике.

– Что ж, если твоя стратегия – огорчать людей, то ты преуспел. – Мадлен указала ему на тарелку с рисом и креветками, все еще полную: – Ты будешь доедать?

– Нет. – Ответ его прозвучал неожиданно резко, и он добавил: – Не сейчас. Я, наверное, выйду подышать, может, в голове прояснеет.

Гурни прошел в прихожую и надел легкую куртку. Выходя через боковую дверь навстречу густеющим сумеркам, он услышал, как Кайл что-то говорит Мадлен: негромко, неуверенным голосом, неразборчиво.

Гурни расслышал только два слова: “папа” и “сердится”.

 

Пока Гурни сидел на скамейке у пруда, совсем стемнело. Тоненький серп луны, проглядывавший из-за густых туч, позволял лишь едва-едва различать, что вокруг.

Вернулась боль в руке. Она накатывала приступами и, похоже, не зависела ни от положения, ни от сгиба в локте и напряжения мышц. Она еще больше усиливала раздражение от слов Холденфилд, от его собственной склочности и от поведения Ким.

Он понимал две вещи, и эти две вещи противоречили друг другу. Во-первых, залогом его профессионального успеха всегда была спокойная, безукоризненная объективность. Во-вторых, эта самая объективность сейчас была под вопросом. Гурни подозревал, что слишком медленное выздоровление, чувство собственной уязвимости, ощущение, что его выпихивают на обочину – страх утратить свою значимость – вызывали в нем беспокойство и злость, которые могли повлиять на его суждения.

Он потер предплечье, но боль не утихла. Похоже, ее источник был где-то в другом месте, возможно, в защемленном нерве в позвоночнике, а мозг перепутал место воспаления. Как со звоном в ушах: какое-то неврологическое нарушение мозг интерпретировал как гулкий металлический звук.

И все же, как ни грызли его сомнения и неуверенность, он мог бы побиться об заклад, что в деле Доброго Пастыря есть что-то ненормальное, что-то в нем не сходится. Его чуткость к разного рода противоречиям никогда его не подводила, и теперь…

Мысли его прервал звук, похожий на звук шагов, донесшийся, кажется, со стороны амбара. Обернувшись, он увидел пятно света, движущееся по пастбищу между амбаром и домом. А присмотревшись, понял, что это огонек фонарика: по тропе кто-то спускался.

– Пап! – послышался голос Кайла.

– Я здесь, – отозвался Гурни. – У пруда.

Луч фонарика забегал, отыскал его.

– А здесь ночью нет зверей?

Гурни улыбнулся.

– Им не резон с тобой встречаться.

Через минуту Кайл подошел к скамейке.

– Ты не против, если я с тобой посижу?

– Конечно, – Гурни подвинулся.

– Елки, ну и темень, – с другой стороны пруда донесся звук: в лесу что-то упало. – Черт! Что это было?

– Не знаю.

– Ты уверен, что в этом лесу нет зверей?

– В лесу полно зверей. Олени, медведи, лисы, койоты, рыси.

– Медведи?

– Черные медведи. Обычно они безобидны. Если без детенышей.

– И что, настоящие рыси?

– Одна или две. Иногда я вижу их в свете фар, когда еду вверх по холму.

– Ого! Тут у вас совсем глушь. Никогда не видел настоящую рысь.

Кайл с минуту помолчал. Гурни хотел было спросить, о чем он думает, но он сам продолжил:

– Ты правда думаешь, что в деле Доброго Пастыря следствие что-то упустило?

– Возможно.

– Когда ты говорил по телефону, ты казался вполне уверенным. Поэтому Ким так забеспокоилась.

– Понимаешь…

– Значит, ты считаешь, что все ошиблись?

– Ты много знаешь об этом деле?

– Как я уже сказал, все. То есть все, что было по телевизору.

Гурни покачал головой в темноте.

– Забавно. А я и не помню, чтобы тебя это тогда интересовало.

– Очень интересовало. Но ты и не должен помнить. Тебя, по сути, не было рядом.

– Был, когда ты приезжал на выходные. По крайней мере, по воскресеньям.

– Ну да, физически ты был рядом, но всегда казалось… не знаю, как будто ты думаешь о чем-то важном.

Повисло молчание. Затем Гурни сказал, слегка запинаясь:

– И, наверное… когда ты стал встречаться со Стейси Маркс… ты приезжал не каждые выходные.

– Думаю, нет.

– После того как вы расстались, ты с ней общался?

– А я тебе не рассказывал?

– По-моему, нет.

– Стейси что-то совсем слетела с катушек. Почти не вылезает из реабилитационных центров. Подсела на ЛСД, похоже. Я ее видел на свадьбе у Эдди Берка. Ты ведь помнишь Эдди?

– Вроде да. Такой рыжий мальчик?

– Нет, это его брат Джимми. Ну неважно. Короче, Стейси подсела на наркотики.

Повисло долгое молчание. Гурни ни о чем не думал, не мог сосредоточиться. Ему было неспокойно.

– Что-то прохладно, – сказал Кайл. – Может, вернемся в дом?

– Давай. Я тебя догоню.

И ни один из них не двинулся с места.

– Ты… ты так и не договорил, что тебя смущает в деле Доброго Пастыря. Похоже, ты один видишь какие-то проблемы.

– Возможно, в этом и проблема.

– Поясни для непросветленных.

Гурни коротко засмеялся.

– Проблема в том, что им ужасно недостает критического мышления. Вся эта версия следствия слишком уж ладно скроена, слишком проста и слишком полезна для многих. Ее не ставили под сомнение, не обсуждали, не проверяли, не перетряхивали и не разрывали по швам, потому что она понравилась слишком уж многим экспертам, облеченным властью. Хрестоматийные серийные преступления хрестоматийного психопата.

Немного помолчав, Кайл заметил:

– Видно, что тебя это достало.

– Ты знаешь, как выглядит человек, получивший в висок экспансивную пулю пятидесятого калибра?

– Думаю, пренеприятно.

– Это самое бесчеловечное зрелище, какое можно себе представить. Так называемый Добрый Пастырь проделал это с шестью людьми. Он не просто убил их. Он превратил их в месиво, жалкое и жуткое. – Гурни замолчал, вглядываясь в темноту. И лишь потом продолжил: – Эти люди заслуживают лучшего отношения. Они заслуживают более серьезного расследования. С вопросами.

– Так какой у тебя план? Собрать все нестыковки и показать, как дело трещит по швам?

– Если сумею.

– Ты же как раз в этом силен?

– Когда-то был. Поживем – увидим.

– Все получится. У тебя же никогда не было провалов.

– Разумеется, были.

Они вновь замолчали. Потом Кайл спросил:

– А какого рода это вопросы?

– М-м?.. – отозвался Гурни, погруженный в раздумья о своих неудачах.

– Я хотел уточнить: какого рода вопросы ты имеешь в виду?

– А, да не знаю. Несколько общих и расплывчатых вопросов: что за личность выдают нам язык манифеста, подготовка нападений, выбор оружия. И множество мелких вопросов – например, почему он выбирал только черные “мерседесы”…

– И почему все выпущены в Зиндельфингене?

– Выпущены… где?

– Все шесть машин были выпущены на заводе “Мерседес” в Зиндельфингене, под Штутгартом. Возможно, это ничего и не значит. Просто маленькая деталь.

– Откуда, скажи на милость, ты это знаешь?

– Я же говорил, я этим интересовался.

– Про Зиндельфинген было в новостях?

– Нет. В новостях были модели и годы выпуска. А я… понимаешь… пытался разобраться. Я задумался, что еще общего у этих машин, кроме марки и цвета. У “Мерседеса” много заводов по всему миру. Но все эти машины были выпущены в Зиндельфингене. Совпадение, да?

Лица Гурни в темноте не было видно. Но он повернулся к Кайлу:

– Я все же не понимаю, почему…

– Почему я так заморачивался? Сам не знаю. Я думаю… я… я хочу сказать, я разузнавал про такие вещи… преступления там… убийства…

Гурни был ошеломлен. Десять лет назад его сын играл в сыщика. И кто знает, когда это началось? После каких событий? И почему, черт возьми, он ничего об этом не знал? Как мог не заметить?

Господи, черт меня дери, неужели я был таким неприступным? Настолько в работе, в своих мыслях, в своих делах?

Гурни почувствовал, как к горлу подступают слезы, и не знал, что делать.

Он откашлялся.

– А что они выпускают в Зиндельфингене?

– Флагманские модели. Этим, наверное, и можно объяснить совпадение. То есть поскольку Пастырь выбирал только самые дорогие “мерседесы”, то они все как раз с этого завода.

– И все равно интересно. И ты потрудился это выяснить.

– Так ты не хочешь пойти в дом? – спросил Кайл, помолчав. – Похоже, собирается дождь.

– Я скоро приду. Иди вперед.

– Оставить тебе фонарик? – Кайл включил его и направил на склон холма, высветив грядку спаржи.

– Незачем. Я тут каждую кочку и каждую ямку знаю.

– Ладно, – Кайл медленно встал, пробуя ногой землю перед скамейкой. От пруда донесся тихий всплеск. – Черт, что это?

– Лягушка.

– Ты уверен? Здесь есть змеи?

– Почти нет. Да и те маленькие и безобидные.

Кайл, казалось, обдумывал эту информацию.

– Ладно, – сказал он. – Увидимся дома.

Гурни посмотрел ему вслед – точнее сказать, вслед его фонарику, свет которого заскользил вверх по тропе. Потом откинулся на спинку скамейки, закрыл глаза и вдохнул сырой воздух. Он чувствовал себя опустошенным.

Внезапно он открыл глаза: где-то за амбаром, в лесу, хрустнула ветка. Секунд через десять снова. Гурни встал со скамейки и прислушался, напряженно вглядываясь в бездонные темные пятна и тени вокруг.

Он подождал пару минут: все было тихо – и, осторожно ступая, направился к амбару, стоявшему ярдах в ста от скамейки. Затем медленно обошел это массивное деревянное сооружение, двигаясь по поросшей травой кромке вокруг, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Останавливаясь, он всякий раз раздумывал, не пора ли достать “беретту”. Но всякий же раз решал, что погорячился.

Повисла мертвая тишина. Ночная роса просочилась сквозь ботинки и намочила Гурни ноги. Он недоумевал, что, собственно, думает обнаружить и зачем обходит кругом этот амбар. Потом посмотрел на дом, стоявший выше по склону. Окна уютно светились янтарным светом.

Он решил срезать путь и пошел через поле, но споткнулся о сурковую норку и упал. На несколько секунд предплечье пронзила жгучая боль. Войдя в дом, он по лицу Мадлен понял, что вид у него замызганный.

– Я споткнулся, – объяснил он, вытирая рубашку. – Где все?

Мадлен явно удивилась:

– А ты разве не видел Ким?

– Ким? Где?

– Она вышла из дома пару минут назад. Я подумала, она хочет поговорить с тобой наедине.

– Она там одна, в темноте?

– В доме ее нет.

– А где Кайл?

– Пошел наверх. Какие-то дела.

Ее тон показался Гурни странным.

– Наверх?

– Да.

– Он останется ночевать?

– Конечно. Я предложила ему желтую спальню.

– А Ким другую?

Глупый вопрос. Разумеется, другую. Но не успела Мадлен ответить, как раздался скрип боковой двери, затем тихое шуршание куртки. В кухню вошла Ким.

– Ты не заблудилась? – спросил Гурни.

– Нет. Я просто решила выйти посмотреть по сторонам.

– В темноте?

– Посмотреть на звезды, если получится. Подышать деревенским воздухом, – голос ее звучал натянуто.

– Для звезд не лучшее время.

– Не лучшее. Честно говоря, мне стало немножко страшно. – Она замялась. – Послушайте… я хочу извиниться за то, как я с вами разговаривала.

– Не стоит. Это я должен извиниться, что расстроил тебя. Я понимаю, как тебе важен этот проект.

– Все равно я не должна была говорить таких слов. – Она смущенно помотала головой. – Вечно выбираю не то время.

Гурни не понял, при чем здесь время, но спрашивать не стал, опасаясь потока новых неловких извинений.

– Я хочу кофе. Составишь мне компанию?

– Конечно, – ей явно полегчало. – С удовольствием.

– Садитесь-ка лучше за стол, – твердо сказала Мадлен. – Я накрою на всех.

Они сели за стол. Мадлен включила в розетку кофеварку. Через две секунды свет погас.

– Что за черт? – сказал Гурни.

Ни Мадлен, ни Ким не ответили.

– Может быть, из-за кофеварки выбило пробки? – предположил он.

Он собирался было встать, но Мадлен его остановила:

– С пробками все в порядке.

– Тогда почему?.. – И тут в коридоре, ведущем к лестнице, замерцал огонек.

Огонек этот приближался. Гурни услышал голос Кайла – он что-то пел. Вскоре Кайл вошел в кухню, неся торт с зажженными свечками, распевая все громче:

– С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя, с днем рождения, папа, с днем рожденья тебя!

– Боже… – Гурни заморгал. – Сегодня какое?.. Правда?..

– С днем рожденья, – тихо сказала Мадлен.

– С днем рожденья! – воскликнула Ким и встревоженно прибавила: – Теперь вы понимаете, почему я чувствовала себя такой дурой. Нашла время.

– Боже, – Гурни покачал головой. – Вот так сюрприз.

Широко улыбаясь, Кайл осторожно поставил сияющий торт на середину стола.

– Я в свое время бесился, как он может забыть про мой день рожденья. Но потом понял, что он и про свой-то не помнит, так что все не так плохо.

Ким рассмеялась.

– Загадывай желание и задувай, – сказал Кайл.

– Хорошо, – отозвался Гурни. Затем молча загадал желание: “Боже, помоги мне сказать то, что надо”. Помедлил, сделал глубокий вдох и одним махом задул две трети свечей. И со второго раза – оставшиеся.

– Получилось! – сказал Кайл.

Он вышел в холл и зажег свет в кухне.

– Я думал, их полагается задуть с одного раза, – сказал Гурни.

– Их слишком много. Никто не сумеет задуть сорок девять свечек разом. По правилам после двадцати пяти полагается две попытки.

Гурни в изумлении взглянул на Кайла и тлеющие свечки и вновь испугался, что вот-вот заплачет.

– Спасибо.

Кофеварка зафыркала. Мадлен пошла с ней разобраться.

– Знаете, – сказала Ким, – вам совсем не дашь сорок девять. Я бы дала, наверное, тридцать девять.

– Тогда бы Кайл родился у меня в тринадцать, – отшутился Гурни. – А в одиннадцать я бы женился на его матери.

– Эй, я чуть не забыл, – спохватился Кайл.

Он достал из-под стула подарочную коробку – по размеру для шарфа или рубашки. Коробка была обернута в блестящую голубую бумагу с белой ленточкой. Под ленточку был просунут конверт размером с открытку. Кайл протянул коробку Гурни.

– Боже… – Гурни стало неловко.

Сколько уже лет они с Кайлом не дарили друг другу подарков?

Кайл глядел на него с тревожным воодушевлением.

– Просто я подумал, что тебе надо такое подарить.

Гурни развязал ленточку.

– Сначала посмотри открытку, – сказал Кайл.

Гурни открыл конверт и достал открытку.

На обложке веселым курсивом было написано: “С днем рождения! Эта мелодия – для тебя!”

В центре он нащупал какое-то уплотнение – не иначе еще одна бубнилка с мелодией. Наверное, когда он откроет открытку, оттуда польется очередная версия все той же песни.

Но проверить это он не успел.

Ким посмотрела на что-то в окно и вдруг вскочила. Стул опрокинулся, но она не заметила и кинулась к французской двери.

– Что это? – в панике вскричала она, уставившись на склон и подняв руки к лицу. – Боже, что это?

Отправить