Глава 18
Резонанс паттернов

Куперстаун стоит на южном берегу вытянутого озера среди сельских холмов округа Отсего. Это город с раздвоением личности: тихий бизнес и бейсбольный туризм, главная улица, усыпанная лавками спортивных сувениров, и мирные боковые улочки с домами в стиле греческого возрождения под сенью вековых дубов. В центре Куперстаун был похож на типичный городок центральных штатов, а на окраинах под высокими деревьями мелькали костюмы “Брукс Бразерс”.

Дорога из Уолнат-Кроссинга заняла чуть больше часа – дольше, чем ожидал Гурни. Но это не имело значения, поскольку он выехал с запасом и приехал в “Отесагу” заранее. Ему пришло в голову, что неплохо бы послушать хотя бы часть доклада Холденфилд.

Конец марта – для туристов не сезон, тем более на озерных курортах. Парковка была заполнена едва ли на треть, особняки, хоть и в идеальном порядке, пустовали.

Гурни считал, что умеет определять класс отеля по тому, насколько быстро и легко открывалась перед ним входная дверь. Номер в “Отесаге”, решил он, ему не по карману.

Изысканный холл укрепил его в этом мнении. Гурни собрался было спросить, где находится зал “Фенимор”, но увидел деревянный мольберт с табличкой. Стрелка указывала в широкий коридор с панелями в классическом стиле на стенах. На табличке было написано, что в зале проходит съезд Американской ассоциации философской психологии.

Такой же указатель стоял у раскрытой двери в конце коридора. Подойдя к двери, Гурни услышал аплодисменты. Заглянув внутрь, он увидел Ребекку Холденфилд: ее только что представили, и она поднималась на кафедру в дальнем конце зала. Зал был внушительный, с высоким потолком: такой подошел бы и римским сенаторам.

Неплохо, подумал Гурни.

Он прикинул в уме, сколько тут стульев. На глаз около двухсот, и большая часть занята. Большинство присутствующих были мужчины, причем среднего или пожилого возраста. Гурни вошел в зал и сел на свободное место в заднем ряду, как делал на свадьбах и других собраниях, где чувствовал себя не в своей тарелке.

Холденфилд явно заметила его, но не подала виду. Она положила на кафедру несколько листов бумаги и улыбнулась слушателям. В улыбке этой читались скорее энергия и уверенность, чем приветливость.

Это на нее похоже, подумал Гурни.

– Благодарю вас, господин председатель, – улыбка исчезла, голос был четким и волевым. – Я бы хотела представить вашему вниманию один простой тезис. Не прошу вас сразу с ним соглашаться или его критиковать. Мне бы хотелось, чтобы вы о нем просто поразмышляли. Я хочу поговорить о роли подражания в нашей жизни и о том, как подражание влияет на все наши мысли, чувства и поступки. Я полагаю, что подражание – один из инстинктов, необходимых человеческому виду для выживания, и этот инстинкт столь же неотъемлем, как и сексуальный. Эта идея очень проста, но в то же время революционна. Никогда ранее подражание не рассматривалось как инстинкт – как стремление к действию, основанное на накапливании напряжения и его последующей разрядке. Но задумаемся: разве такое определение не будет точным?

Она остановилась. Слушатели молчали.

– Пожалуй, одна из самых ярких и вместе с тем никем не отмеченных особенностей подражания состоит в том, что оно нам приятно. Процесс подражания доставляет человеческому организму особого рода удовольствие, связанное с разрядкой напряжения. Во всех своих действиях мы склонны к повторению, поскольку это повторение нам нравится.

Глаза Холденфилд горели, слушатели зачарованно смотрели на нее.

– Мы испытываем удовольствие, когда видим то, что уже видели, и делаем то, что уже делали. Мозг стремится к резонансу паттернов, поскольку такой резонанс рождает удовольствие.

Она сошла с трибуны, словно для того, чтобы быть ближе к слушателям.

– Выживание вида напрямую зависит от того, способно ли новое поколение копировать поведение предшествующего. Такое копирование может быть заложено на генном уровне или же быть следствием обучения. Поведение муравьев зависит в большей степени от генетической программы. Наше с вами поведение в огромной степени зависит от обучения. Мозг насекомого уже при рождении знает практически все, что ему необходимо. Человеческий мозг при рождении не знает почти ничего. Насекомому для выживания необходимо действовать. Человеку для выживания необходимо учиться. Инстинкт насекомого заставляет его в течение жизненного цикла совершать определенные действия, а присущий нам с вами инстинкт подражания заставляет нас обучаться действиям.

Насколько Гурни мог видеть со своего заднего ряда, все жадно внимали ее словам. В этой аудитории она была рок-звездой.

– Этот инстинкт лежит в основе искусства, привычки, радости творчества и фрустрации. Многие людские несчастья – не что иное, как конфликт инстинкта подражания и внешних поощрений и наказаний. К примеру, родитель бьет ребенка в наказание за то, что тот бьет другого ребенка. Ребенку преподается сразу два урока: с одной стороны, битье – это неправильная форма протеста против нежелательного поведения (за битье наказывают), с другой стороны, это правильная форма протеста против нежелательного поведения (сам родитель, наказывая ребенка, его бьет). Когда родитель бьет ребенка, чтобы отучить его бить других, он на самом деле приучает его бить других. Ситуации, когда какое-либо поведение наказывается и одновременно преподается в качестве образца, чреваты серьезными психическими травмами.

Следующие полчаса Холденфилд, как показалось Гурни, только повторяла эту мысль на разные лады. Но аудиторию это, похоже, не усыпило, а раззадорило. Ребекка мерила огромный зал шагами, много жестикулировала. Казалось, она обрела райское блаженство.

Наконец, она вернулась за кафедру. На лице ее Гурни видел чуть ли не триумф.

– Итак, я предлагаю следующий тезис: стремление следовать инстинкту подражания – это важнейшая составляющая человеческой природы, которая пока не была должным образом осмыслена. Спасибо за внимание.

Зал взорвался аплодисментами. Розоволицый седой участник, сидевший в первом ряду, встал и обратился к аудитории с интонациями диктора старой школы:

– От лица организаторов конференции я хотел бы поблагодарить доктора Холденфилд за этот замечательный доклад. Она обещала дать нам повод для размышлений и сдержала свое обещание. Это интереснейшее предположение. Через четверть часа у нас будет перерыв, и мы приглашаем вас всех в бар и буфет. А пока, пожалуйста, ваши вопросы и комментарии. Вы готовы ответить на вопросы, Ребекка?

– Да, конечно.

Последовавшие вопросы оказались в большинстве своем славословиями оригинальной идее и благодарностями за участие в конференции. Через двадцать минут этих славословий седой человек снова встал, еще раз почтительно поблагодарил Ребекку от лица организаторов и пригласил всех в бар.

 

– Интересно, – сказал Гурни с кривой улыбкой.

Холденфилд взглянула на него то ли оценивающе, то ли враждебно. Они сидели на веранде за низким столиком и глядели на гладко выбритый газон, украшенный кустами самшита. Светило солнце, и озеро за газоном отражало синеву неба. На Ребекке был бежевый шелковый костюм и белая шелковая блузка. Ни косметики, ни украшений, за исключением явно дорогих золотых часов. Золотисто-каштановые волосы – ни длинные, ни короткие – уложены довольно небрежно. Темно-карие глаза пристально смотрели на Гурни.

– А ты рано, – сказала она.

– Много чего успел понять.

– Про философскую психологию?

– Про тебя и про то, как ты думаешь.

– Про то, как я думаю?

– Мне было интересно, как ты приходишь к своим выводам.

– Вообще? Или ты о чем-то конкретном, но не говоришь прямо?

Он рассмеялся.

– Как дела?

– Что?

– Отлично выглядишь. Как у тебя дела?

– Нормально. Занята все время. Очень занята.

– Это, похоже, окупается.

– Что ты имеешь в виду?

– Славу. Уважение. Аплодисменты. Книги. Статьи. Речи.

Она кивнула, тряхнула головой, выжидающе на него посмотрела.

– И?

Гурни глядел на озеро, поблескивавшее за газоном.

– Я хотел сказать, что у тебя очень успешная карьера. Сначала сделать себе имя в судебной психологии, теперь – в философской психологии. Холденфилд – это бренд. Я впечатлен.

– Ничего подобного. Ты не впечатлительный. Что тебе нужно?

Он пожал плечами.

– Мне нужна твоя помощь. Хочу разобраться в деле Доброго Пастыря.

– Зачем?

– Это долгая история.

– Перескажи вкратце.

– Дочь старой знакомой снимает телепередачу о родственниках жертв Доброго Пастыря. Хочет, чтобы я помог советом, дал оценку – мол, я же полицейский – и так далее. – Мысль о том, как понимать это загадочное “и так далее” резанула Гурни уже сейчас, пока он говорил.

– И что тебе нужно знать?

– Много чего. Не знаю даже, с чего начать.

Уголок ее губ нервно дернулся.

– Ну уж начни с чего-нибудь.

– С резонанса паттернов.

Она моргнула.

– Что-что?

– Ты сегодня употребила этот термин. А еще он есть в названии статьи, которую ты написала девять лет назад. Что он означает?

– Ты читал статью?

– Меня смутило длинное заглавие, и я решил, что ни за что ее не осилю.

– Господи, какой же хреновый из тебя актер, – Холденфилд произнесла это как комплимент.

– Так расскажи мне про резонанс паттернов.

Она снова взглянула на часы.

– Боюсь, я не успею.

– Попробуй.

– Он связан со спецификой энергетического обмена между ментальными конструкциями.

– Что на языке убогого сыщика родом из Бронкса означает…

Во взгляде ее проскользнула усмешка.

– Это попытка переосмысления фрейдовского учения о сублимации. То есть о том явлении, когда небезопасная энергия – к примеру, агрессия или сексуальные импульсы – намеренно перенаправляется в более безопасное русло.

– Ребекка, для убогого сыщика в отставке это китайская грамота.

– Хорош выпендриваться, Гурни. Ладно, объясню иначе. Без Фрейда. Есть известное стихотворение, где девочка по имени Маргрит грустит, глядя на падающие осенние листья. Оканчивается стихотворение так: “И заплачешь ты сильнее, Маргрит, девочку жалея”. Вот это и есть резонанс паттернов. Сильные чувства, которые испытывает девочка, созерцая умирание природы, в действительности порождены осознанием ее собственной смертности.

– Ты хочешь сказать, что мы можем переносить свои эмоции с одного предмета на другой…

– Даже не осознавая, что наши переживания на самом деле не вызваны тем, что сейчас с нами происходит. В том-то и дело! – заключила она с гордостью первооткрывателя.

– И как это можно связать с делом Доброго Пастыря?

– Как? Да как угодно! Его поступки, его образ мыслей, его язык, его мотивы – все можно объяснить резонансом паттернов. Это дело – один из самых ярких примеров описанного мною явления. Убийство ради великой миссии никогда не оказывается тем, чем выглядит на первый взгляд. Помимо осознанного мотива у убийцы всегда есть иная мотивация, коренящаяся в его давнем травматическом опыте. Внутри у него – море подавленного страха и ярости, вызванных этим опытом. Он ассоциирует этот опыт с теми событиями, которые происходят с ним в настоящем, и чувства из прошлого начинают влиять на его мышление. Мы привыкли думать, что чувства, которые мы испытываем, вызваны событиями, которые происходят с нами в настоящий момент. Когда мне радостно или грустно – мне кажется, это потому, что со мной сейчас происходит что-то хорошее или плохое, а не потому, что часть эмоциональной энергии из вытесненных воспоминаний перенеслась в настоящее. Обычно это безобидная ошибка. Но она вовсе не безобидна, если перенаправленная эмоция – это патологическая ярость. Это мы и наблюдаем у убийц определенного типа, яркий представитель которого – Добрый Пастырь.

– А какой именно детский опыт, по-твоему, подпитывает убийства?

– Скорее всего, травматический ужас перед жестоким и скупым отцом.

– А как ты думаешь, почему он остановился после шестого убийства.

– Ты не думал, что он мог умереть? – Холденфилд беспокойно нахмурилась и посмотрела на часы. – Прости, Дэвид, не могу больше говорить.

– Я благодарен, что ты втиснула меня в свой сумасшедший график. Кстати, а, занимаясь этим делом, ты не беседовала с Максом Клинтером?

– Ха! С Клинтером. Беседовала, конечно. А что с ним такое?

– Об этом я хотел спросить тебя.

Холденфилд нетерпеливо вздохнула, потом быстро отчеканила:

– Макс Клинтер – оголтелый нарцисс, который считает, что все дело Доброго Пастыря вертится вокруг него одного. Плодит теории заговора – совершенно нелепые. Кроме того, он инфантил-алкоголик: в один несчастный вечер разрушил собственную жизнь и жизнь своих близких и с тех пор пытается объяснить это самыми диковинными способами и винит кого угодно, кроме себя.

– Почему ты думаешь, что он уже умер?

– Что?

– Ты сказала, что, возможно, Добрый Пастырь уже умер.

– Да. Возможно, умер.

– А почему еще он мог прекратить совершать убийства?

Она вновь нетерпеливо вздохнула, на этот раз театральнее.

– Может быть, его испугали шальные пули Клинтера, может быть, даже задели. Или у него случился срыв, психотический эпизод. Он мог попасть в психбольницу или даже в тюрьму по какой-то причине, не связанной с убийством. Тут может быть тысяча причин. Но бессмысленно об этом говорить без фактов на руках. – Холденфилд отошла от стола. – Извини, мне пора. – Она коротко кивнула на прощание и направилась к двери в гостиничный холл.

– Может ли у кого-либо быть причина мешать повторному расследованию? – бросил Гурни ей вслед.

Она обернулась и воззрилась на него.

– О чем ты?

– О той девушке, которая снимает передачу, – я рассказывал. С ней стали происходить странные события. Можно понять их как угрозы. По крайней мере, как попытку намекнуть, что ей не стоит заниматься своим проектом.

– Какого рода события? – Холденфилд как будто растерялась.

– Кто-то проникал в квартиру, перемещал имущество, исчезали, а затем находились в неподходящих для них местах кухонные ножи, на полу обнаруживались пятна крови, вырубались пробки, в подвале была специально подпилена ступенька. – Он чуть было не упомянул загадочный шепот, но промолчал, не вполне уверенный, что правда его слышал. – Возможно, ее преследуют по другой причине и эти угрозы никак не связаны с ее проектом. Но я думаю, что все же связаны. Я хочу у тебя спросить. Если допустить, что Добрый Пастырь еще жив, как, по-твоему, был бы он против, чтоб его обсуждали по телевизору?

Холденфилд решительно покачала головой.

– Как раз наоборот: он бы этого жаждал. Ведь он написал двадцатистраничный манифест и разослал его во все крупные СМИ. Такого рода психопатам, обиженным на все общество, нужна аудитория. Просто необходима. Им нужно, чтобы все признали важность их миссии. Все без исключения.

– Никаких идей, кто еще мог бы стоять за этими проделками?

– Нет.

– Значит, вот мне неразгаданная загадка. Наверное, агент Траут не согласится со мной поговорить?

– Мэтт Траут? Да ты шутишь.

– Таков уж я есть. Шутник Дэйв. Спасибо, что уделила мне время, Ребекка.

Все с тем растерянным выражением лица она развернулась и ушла в холл.

Отправить