Западничество и ненасилие

Сталин привил всей советской стране и своим подданным вирус шпиономании и агрессивной ксенофобии, подозрительности ко всему иностранному. В культурном влиянии Запада он видел смертельную угрозу для собственного режима. Вождь был нетерпим к чужому мнению, отличавшемуся от собственного, хотя нередко провоцировал свое окружение на «размышления вслух». Такие размышления в присутствии диктатора были крайне опасным делом, и в случае, если сам Сталин уже был в чем-то верен, могли иметь фатальные последствия для ответчика. Для диктатора всякое инакомыслие было опасно, с ним он связывал угрозу утраты контроль над страной. Сталину было свойственно ожидать самого худшего от всех и каждого, он подозревал любых западных политиков и государственных деятелей. Даже тех, кто шел навстречу СССР, он мог внезапно обвинить в том, что они вынашивают коварные планы и плетут антисоветские сети. Горбачев, напротив, не испытывал ни грана ксенофобии или враждебности к Западу, западной жизни и культуре. Более того, ему нравилось общаться с гражданами капиталистических стран, он с уважением относился к западным политикам любых взглядов, а некоторых из них со временем стал называть своими друзьями. Он обладал поразительной способностью считать, что «все, что ни происходит, – происходит к лучшему», и в отношениях с другими лидерами вел себя, исходя из принципов доверия, честности, сотрудничества и открытости к диалогу.

По мнению иностранцев, восхищавшихся Горбачевым, он стал первым советским руководителем, кто мог вести себя как западный политик. Этот феномен повергал в западных деятелей в изумление – с учетом того, какой пост и в какой стране занимал Горбачев. Разумеется, за первые годы пребывания у власти Горбачев еще сохранял множество принятых в СССР политических и идеологических стереотипов относительно стран Запада, особенно США. Но даже в то время, когда президент Рейган, канцлер Коль и их коллеги по НАТО были в его глазах противниками, генсек-реформатор уже приступил к разборке железного занавеса, для начала разрешив избранной группе влиятельных интеллектуалов и чиновников свободно общаться с иностранцами, а затем открыв внешний мир для всего советского общества.

Наглядным примером западничества Горбачева может служить идея «общеевропейского дома». Вначале, в 1985 и 1986 гг., эту идею предполагалось использовать для того, чтобы вбить дипломатический «клин» между США и остальными членами НАТО. Однако уже к 1989 г. она вызвала в СССР общественную дискуссию и с легкой руки Горбачева стала восприниматься как синоним «возвращения в Европу» и нежелания жить в закрытом обществе сталинского типа. Приверженность общеевропейским ценностям легла в основу убеждений и многих действий Михаила Сергеевича. Правда, некоторые, например Сергей Тарасенко, умный помощник министра иностранных дел Шеварднадзе, усматривали в этом прагматический расчет. Тарасенко вспоминал, что, начиная со второй половины 1988 года, «когда мы столкнулись с трудностями внутри страны, стало формироваться сознание того, что мы сможем еще продержаться какое-то время и даже сохранить статус великой державы, только опираясь на Соединенные Штаты. Мы чувствовали, что отойди мы на два шага от США, и мы будем отброшены».

Однако в действительности проект Горбачева не был просто сухим расчетом, а зовом сердца. Как отмечает Дмитрий Фурман, западничество Горбачева было и неким комплексом зависимости, которым страдали в то время многие русские. «Для всех советских людей, в том числе и для партийной верхушки, Запад всегда был предметом вожделения. Поездки на Запад были важнейшим статусным символом. Тут уж ничего поделать нельзя – это “в крови”, в культуре». Кроме того, Горбачев наслаждался своей огромной популярностью на Западе, в том числе и в США. «Горбомания» в Америке возникла в результате взаимной симпатии, естественно возникшей между Горбачевым и американской публикой.

У Горбачева был талант располагать к себе людей Запада. Черняев восхищается способностью Горбачева настраиваться на одну волну с собеседниками – будь то руководители западных государств или же простые граждане этих стран. Он пишет в своем дневнике об успехе Горбачева в налаживании дружеских отношений с канцлером ФРГ Гельмутом Колем. В конце концов, заметил он, «новое мышление» не было чем-то таким уж оригинальным или невиданным. Новым в нем было то, что советский руководитель, сам сформировавшийся в условиях советской системы и воспитанный советским обществом, смог вести себя с такой степенью личной свободы и раскрепощенности. В тот день, когда Черняев увидел, как Горбачев и Коль ведут между собой приятную беседу, он записал в своем дневнике: «Физически ощущаешь, что мы уже вступаем в новый мир, в котором не классовая борьба, и не идеология, и вообще не противоположности и враждебность определяют. А берет верх что-то общечеловеческое».

Враги Горбачева заявляют, что невероятный успех, которым Горбачев пользовался у западноевропейской и американской публики, вскружил ему голову. Он начал ставить дружеские отношения с иностранными лидерами выше интересов своей страны. Они уверяют, что Горбачеву не только политически и финансово, но и психологически необходимо было получить признание Запада: его популярность в собственной стране из-за нараставшего хаоса в общественной и политической жизни стремительно падала. Валерию Болдину это видилось так: «После того, как началась демократизация, которая вдруг повернула не совсем в ту сторону, куда Горбачев рассчитывал ее направить, и во главе этой демократизации встал его кровный враг Ельцин, тогда он все свои чаяния возложил на Запад». Кроме того, критики указывают на то, что советы, полученные Горбачевым от Запада, лишь ухудшили положение дел и сыграли зловещую роль, так как отвлекли его от приоритетов внешней и внутренней политики 1985–1987 гг. и подтолкнули к радикальным политическим реформам.

Особенно резко высказывались об этом советские дипломаты Анатолий Добрынин и Георгий Корниенко, заявляя, что Горбачев «растратил переговорный потенциал советского государства» в обмен на преходящую популярность и добрые отношения с западными государственными деятелями. По мнению Добрынина, западные политики извлекали выгоду из слабости Горбачева. После 1988 года Горбачев спешил окончить холодную войну, так как это было необходимо ему лично, чтобы прорывом на международной арене компенсировать не оправдавшиеся надежды на улучшение жизни у себя в стране. А в результате «дипломатия Горбачева часто не могла добиться выгодных соглашений в переговорах с Соединенными Штатами и их союзниками». Корниенко был уверен, что поспешный шаг Горбачева по созданию новой политической системы в стране объясняется его излишней чувствительностью к мнению и советам Запада. Горбачев-политик страстно хотел, чтобы его называли не «вождем коммунистической партии», а «президентом СССР», легитимным лидером государства.

Как со всей очевидностью явствует из записей бесед Горбачева с иностранными руководителями, после 1988 года, если не раньше, общение с самыми разными западными лидерами, от социал-демократов до ярых антикоммунистов, стало для Горбачева ключевым источником психологической поддержки. В этих людях он находил понимание, готовность прислушаться и, что немаловажно, способность оценить грандиозность масштаба осуществляемой им перестройки – то, чего ему так не хватало среди коллег по Политбюро и даже среди собственных помощников-интеллектуалов.

Поклонники Горбачева подтверждали наличие у него подобной психологической зависимости от Запада. Фурман признавал, что эта зависимость была и имела опасные следствия. «Во-первых, внимание Горбачева чрезмерно отвлекается на Запад. Он явно отдыхает душой во время частых поездок, в то время как в стране нарастают оппозиция и хаос». Но тот же автор отвергал утверждение о том, что Запад использовал Горбачева в своих интересах и ускорил распад СССР. Правда, Горбачев чрезмерно прислушивался к мнению западных коллег. Было бы лучше для страны и «правильно понятых» интересов самого Запада, «если бы Горбачев проявлял к нему большее безразличие» и критически подходил к рекомендациям американских, западногерманских и других европейских политиков.

Президент Джордж Буш, госсекретарь Джеймс Бейкер и посол США в Москве Джек Мэтлок признавались, что оказывали влияние на Горбачева в определенных направлениях и по вопросу реформ, но всегда отрицали, что имеют какое-либо отношение к резкой смене его внутриполитического курса и последующему развалу Советского Союза. Уже после кончины СССР Мэтлок напишет: «Если бы это было во власти США и Западной Европы – создать демократический союз из советских республик, то они бы с удовольствием это сделали». Мэтлок здесь преувеличивает: в Вашингтоне было немало людей, приветствовавших гибель Советского Союза. В целом совершенно очевидно, что пылкие прозападные настроения Горбачева не совпадали со сдержанным прагматизмом большинства его западных коллег. Политика американцев и западноевропейцев по отношению к Советскому Союзу основывалась не на неких идеях, мессианских планах и личной порядочности, а на геополитических, экономических и военных интересах их государств.

Еще одна личная особенность Горбачева, которая приводила в недоумение современников и очевидцев, – это его органическое отвращение к применению силы. Разумеется, скептическое отношение к использованию военной силы в ядерный век разделяли многие сторонники «нового мышления». Можно сказать, что пацифистские настроения были присущи многим из поколения «шестидесятников», хорошо помнивших войну с Германией и ее колоссальные жертвы. Разрыв между этим и старшим поколением в этом вопросе был особенно ощутим. Например, бывший министр иностранных дел А. А. Громыко, по словам своего сына, считал Горбачева и его сторонников «марсианами», людьми не от мира сего за то, что они проповедовали отказ от ключевого принципа «реализма». «Представляю себе, в каком недоумении находятся США и другие натовцы. Для них загадка, как Горбачев и его друзья в Политбюро не понимают, как используется силовое давление для защиты своих государственных интересов, – признавался он сыну. – В кризисных ситуациях дозированное применение силы оправданно… Если гордишься своим пацифизмом, не садись в кресло руководителя великой державы».

Горбачев действительно испытывал странную для всемогущего главы Коммунистической партии нелюбовь к силовым, военным и административным мерам, что являлось одной из основополагающих черт его характера. Горбачев искренне верил в принцип ненасилия. Его коллеги и соратники подтверждают, что для Горбачева «нежелание проливать кровь было не только критерием, но и условием для его политической деятельности». По их признанию, Горбачев «по характеру не только не способен применять диктаторские методы, но даже прибегать к жестким административным мерам». Недруги Горбачева заявляют, что он «боялся кровопролития», даже когда это диктовалось интересами государства.

Нельзя сказать, что одна лишь приверженность идеям «нового мышления» и либеральным ценностям неизбежно должна была привести Горбачева к отречению от силовых методов. Либеральные политики в западных странах сплошь и рядом применяют силу во имя самых разных целей. В Советском Союзе даже среди демократически мыслящих людей и некоторых бывших диссидентов впоследствии заявляли, что отказ Горбачева от применения силы в период с 1988 по 1991 год был порочной и, возможно, даже аморальной практикой. Российский философ Григорий Померанц славил Горбачева за решение «отпустить» страны Центрально-Восточной Европы. Но при этом, сказал он, Горбачевым «отпущены были и силы разрушительные», в результате чего в Закавказье, Средней Азии и других регионах Советского Союза начались варварские погромы, этнические чистки, кровавый хаос. «Именно после Сумгаита, почувствовав слабину власти, оживились агрессивные националистические движения». «Воля к насилию копилась год за годом… Первая обязанность государства – удержать этот хаос», – напомнил Померанц. Еще один видный политик демократической волны 1989–1991 гг., Владимир Лукин, в свое время выступивший против вторжения в Чехословакию, осудил попустительство Горбачева сепаратистским силам внутри Союза: «Жесткость в такой стране, как Россия, а тем более Советский Союз, была нужна».

Принципиальное неприменение силы Горбачевым, которое так высоко ценили на Западе, не вызывало восторга среди миллионов его соотечественников, для которых он был прежде всего «царем», гарантом стабильности, гражданского мира и достатка, а также существования самого государства. Горбачев оказался неспособным исполнять эту роль, и более того, он сам от нее отказался в кризисной ситуации. Это, безусловно, способствовало внезапному крушению Советского Союза и тому, что десятки миллионов русских и нерусских людей оказались брошенными на произвол судьбы среди обломков империи – в нищете, без работы, а иногда и без крова над головой.

Пока холодная война в Европе шла к своему завершению, на здании самого Советского Союза образовывались все более глубокие трещины, и это не было простым совпадением. Горбачев считал, что и примирение двух блоков и преобразование СССР – две стороны одной медали, и принцип неприменения силы должен стать ключевым элементом возникающего в его представлении нового миропорядка. В апреле 1989 года по просьбе первого секретаря Грузии советские войска разогнали демонстрантов, пустив в ход саперные лопатки и слезоточивый газ; погибло около 20 мирных граждан. Вся Грузия восстала против советской армии, русских и Москвы. На срочном заседании Политбюро Горбачев наложил устный запрет на использование военной силы в гражданских конфликтах. «Отныне без решения Политбюро в таких делах армия не должна участвовать», – сказал генсек, обращаясь к министру обороны Язову. Но это решение не давало ответ на вопрос, как остановить националистических сепаратистов, которые уже начали растаскивать страну на части. Несколько дней спустя в Политбюро обсуждались массовые националистические выступления в Прибалтике, и Горбачев заявил: «Мы признали, что и во внешней политике сила ничего не дает. А уж внутри – тем более не должны и не будем к ней обращаться». Примечательно, что таким образом Горбачев отказал республиканским и местным властям в помощи и праве наводить порядок силой – добровольно отказавшись от того, на чем держится государственный суверенитет, и что является конституционным правом и долгом главы государства. За некоторым исключением Горбачев до последнего дня своего пребывания у власти стойко придерживался этого, столь необычного для коммунистического лидера принципа.

Западные политики в частности, Буш и Бейкер, знали об этой особенности Горбачева-политика и успешно ей пользовались. Так, например, Буш, во время встречи на Мальте, предложил Горбачеву заключить джентльменское соглашение по поводу прибалтийских республик, где широкие массовые движения начали требовать полного отделения от СССР. Это было явным вмешательством одной сверхдержавы во внутренние дела другой в нарушение негласного табу, которое уже давно соблюдалось в американо-советских отношениях. Буш тем не менее нашел нужный подход. «Мне бы хотелось иметь наиболее полное представление о вашем отношении к Прибалтике, – сказал он. – Здесь нельзя допустить движения назад. Возможно, нам лучше обсудить данную тему частным образом, поскольку я бы очень хотел понять вашу главную мысль об этом весьма сложном деле». Так как вопрос о Прибалтике был преподнесен в нужном контексте и Буш показал, что заботится об успехе горбачевской политики «нового мышления», Горбачев с готовностью с ним согласился, чтобы во имя нового мирового порядка не допустить движения назад в американо-советском сотрудничестве. В результате они пришли к договоренности, что американцы будут воздерживаться от любых попыток оказывать помощь литовскому, латвийскому и эстонскому движениям за отделение Прибалтики от СССР, а Горбачев, в свою очередь, будет воздерживаться от применения военной силы в решении прибалтийской проблемы.

Сам Горбачев, спустя много лет после того, как утратил власть, продолжал оставаться твердым приверженцем принципа неприменения силы, во всяком случае до 2014 года. Он очень сожалел о тех случаях, когда войска все же были задействованы против гражданского населения в советских республиках. Вспоминая армянские погромы, устроенные толпами азербайджанцев в Сумгаите в феврале 1988 года, межэтнические столкновения в Нагорном Карабахе, кровопролития в Тбилиси в апреле 1989 года и в Баку в январе 1990-го, карательные меры в Вильнюсе и Риге в январе 1991 года, Горбачев сказал: «И сколько ни было потом попыток повязать Горбачева кровью – не удалось». По сути, эти слова Горбачева резонируют с характеристикой, которую ему дал Лигачев: «К таким мерам, которые были связаны с насилием, но направленным на спасение людей, он считал нужным прибегать только тогда, когда самому последнему гражданину будет ясно, что иного выбора нет. Это была черта характера». Всякий раз, когда военные контингенты направлялись в зоны национально-территориальных конфликтов, выполняя расплывчатые, возможно, устные инструкции из Москвы, Горбачев немедленно уходил от ответственности за пролитие крови, и военным приходилось принимать на себя всю ярость националистов и радикально-демократической прессы в Москве. Подобная схема производила двойной эффект: с одной стороны, она парализовала и деморализовывала советскую армию, а с другой – придавала сил тем, кто хотел развалить Советский Союз.

Решение Горбачева ради высоких принципов отказаться от применения силы в международных отношениях и во внутренней политике – явление в мировой истории поразительное и уникальное. Канадский исследователь Жак Левек отмечает, что «то, как СССР отделил себя от советской империи [в Восточной Европе], и то, как он пришел к своему мирному концу», связано друг с другом и «может оказаться самым благим вкладом Советского Союза в мировую историю».