Дождливое

Владимир Путин сказал, что сделает все, чтобы избавить телеканал «Дождь» от избыточного влияния контролирующих органов, если это единственная причина, по которой канал не выходит на экраны.

Короче, все. Короче, их простили.

Короче, он в своем привычном стиле махнул рукою, травлю прекратив. Отныне и дождливая погода разрешена. Там не враги народа – там молодой здоровый коллектив. Ошиблись, да. За это, как проказу, их прокляли – и отключили сразу, закрыли воздух, хоть чужой рукой. Но ныне, при смягчившемся режиме, мы дышим, потому что разрешили. Спасибо вам за наш ночной покой.

Вы победитель, скажет Хакамада, – и правильно, Ирина, так и надо. Вы скажете – ирония? Пойму. Он победил бескровно и бездымно, мы как бы жили без герба и гимна, однако получили их в Крыму. Мы даже согласились бы, пожалуй, что Крым нас снова сделал сверхдержавой назло ЮНЕСКО, НАТО и ПАСЕ. Ведь сверхдержава, как сказал бы Пратчетт, – не тот, кто что-то может или значит, но только тот, кого боятся все.

Теперь, когда мы снова сверхдержава и лидеры, мы можем спрятать жало, забыть угрозу ядерной зимы и упрекнуть в жестокости звериной того, кто нас поссорит с Украиной – как будто это кто-то, а не мы. Теперь опять дозволена свобода. Мы пощадим далеких от народа, забудем кличку «гнилостный хомяк», мы обещаем им свободу слова и несколько осадим Киселева – хоть он блестящ, но Митя, как же так?! Не знаю точно, в санкциях ли дело иль окруженье дружно перебдело, но грешных и обделавшихся нас, пинаемых как справа, так и слева, – наш благодетель охранит от гнева сорвавшихся с цепи народных масс. Пусть будет «Дождь», пусть будет даже «Эхо», все это сверхдержаве не помеха, как Бонапарт сказал о Рекамье. Покуда не трещат над нами своды, – еще паситесь, мирные уроды: как быть, не без урода же в семье! Ты пригодишься, мерзостный бездельник, во дни, когда совсем не станет денег: народ поднимет глупую возню – мол, хватит нас кормить своею песней, нам не хватает спичек, соли, пенсий… Тут я тебя публично и казню. Пока же я, добрейший император, велю тебе, мобильный оператор, вернуть «Дождю» права на честный труд. Ты можешь отключить свою опаску и щедро их порадовать под Пасху.

И главное, что это ведь сожрут.

Как труженик – к окошку в день получки, все побегут прикладываться к ручке, благодарить, смиряться, лепетать, кричать, что дорогая сверхдержава им подарила гибельное право читать, считать, питать и трепетать. Любимый «Дождь»! Пускай из тьмы могильной вернет вас вседержитель наш мобильный, но если вы, предав свою среду (чего мы, впрочем, даже не заметим), утретесь и воспользуетесь этим – я никогда к вам больше не приду. Что говорить, себе я знаю цену, поскольку мне давно пора на смену, и мой приход – сомнительная честь. Хоть рви рубаху, хоть ногами топай, – но я ежа пугаю голой попой.

Да, голая. Но уж какая есть.

Разговорное

Пронесся слух, чреватый мегадрамой, поскольку мир застыл на рубеже: отныне разговаривать с Обамой не будет он. Им не о чем уже. Настолько все испортилось в апреле, что перешло в иной системный ряд. Они уже почти что две недели с Обамой ни о чем не говорят. Я не стремлюсь к всеобщему раздраю, не склонен рвать связующую нить, но если честно, я и сам не знаю, о чем с Обамой можно говорить. Кота бы я за яйца не тянул бы. Наш президент уже упомянул, что если бы один из них тонул бы – другой бы сразу руку протянул, и жест героя был бы верно понят – не бомба, не ракета, а рука! – но так как ни один из них не тонет, то говорить и не о чем пока. Пора явить друг другу грозный норов. Все прочие пути пресечены. Давайте уж без лишних разговоров дотянем мир до ядерной войны, устроим всем одну большую полночь – поскольку, даже гайки закрутив, сегодня тут иначе не напомнишь категорический императив.

Но тут Песков буквально сделал чудо, вернул планете бодрости заряд, сказав, что говорят они покуда! Сурово, да, – но все же говорят. О чем? – когда кругом такие страсти! Как поделить горящую страну?

ОБАМА. Здрасьте…

ПУТИН (жестко). Здрасьте.

ОБАМА. Ну…

ВЛАДИМИР (жестко). Гну!

ОБАМА. Вы пойдете на уступку?

ВЛАДИМИР (жестко). В красную звезду!

ОБАМА (мягко). Я бросаю трубку.

ВЛАДИМИР (жестче прежнего). Кладу.

Я знаю, им самим наскучит скоро мусолить эту пафосную жесть. Что проку от такого разговора – не знаю сам; какой-нибудь да есть. Но разговоры Путина с Обамой меня не занимают в этот раз: тут есть один вопрос, серьезный самый, и он не их касается, а нас. Настали времена такие злые, такая неожиданная прыть, – не знаю, как они, а мы в России друг с другом еле можем говорить. Намека на согласие не видно, к расколу подбирались двадцать лет. Предатели – одни, другие – быдло, евреи – третьи, а четвертых нет. Одни кричат – «скоты, в аду гореть им!», другие, как всегда, – «пархатых бей!», и кажется, что в девяносто третьем мы выглядели несколько добрей. Какую участь боги нам готовят, какая жертва здесь принесена, что пять веков, подай нам только повод, как сразу же гражданская война! Какой закон, извечный и упрямый: вседневное искание врага!

И сколь они счастливее с Обамой: им дальше жить не вместе ни фига.

Миротворческое

Смирись, майдановская рать: прикинь, спасет тебя Европа ль? Нет, я за то, чтоб все отдать, как вы отдали Симферополь: не продолжая непокорств, не повторяя Межигорий… Отдать, покуда Краматорск не превратился в крематорий; отдать Луганск без долгих слов, Донецк и Харьков, не оплакав; отдать Одессу, Киев, Львов, а если выйдет, то и Краков. Не потому, что так плоха родная ненька Украина, не потому, что с МБХ я выступаю заедино, не потому, что всех нагнуть я жажду мерою такою, – а потому, что это путь к ненарушимому покою. Отдайте Родину на раз, со всем народом, если примут. Все сразу станет, как у нас – беру не пенсии, но климат: застынут даже воды рек. Уйдут смятение и злоба. Вы успокоитесь навек, никто не рыпнется до гроба. Россия станет ваша мать. Приникните к родному лону! Чтоб иногда маршировать, оставят пятую колонну, единой нации говно, как замечал Ильич победно. Но это будет так смешно, что даже, в сущности, безвредно.

Вы сразу встанете с колен. Все завершится общей мессой. Вы захотели перемен? Они кончаются Одессой. Стремились в рай – попали в ад. Ведь ясно было: очень скоро вас в каждой смерти обвинят за то, что вы погнали вора. Пройдется красным колесом мятеж, подпитанный с востока: вас обвинят теперь во всем необратимо и жестоко. Не то беда, что вы давно искали помощи у НАТО: свобода тянет вас на дно, свобода будет виновата! Сопротивленье – страшный грех и непростительнейший навык. Вам отвечать теперь за всех – равно за правых и неправых. Кто отступал, кто нападал, кто доверял и кто дурачил, – а виноват за всех майдан: и то, зачем он это начал? Мол, все устроится само, лишь свергнем рыцаря наживы… А надо было жрать дерьмо, и все бы, кстати, были живы. И Крым бы, кстати, был при вас, включая скважину на шельфе, и газ бы шел не как сейчас, а вдвое слаще и дешевле. Теперь у вас такой бардак, такой беспримесный упадок… Лишь Путин может сделать так, чтоб в Украине был порядок: объединенье большинства, позор навек пред целым светом – чтоб вся страна была мертва и хорошо жила при этом!

И к вам, заморские друзья, я обращаюсь заедино: с Россией ссориться нельзя. Она ваще непобедима. Кто сладит с ней, с такой большой – в полях теряется столица, – с ее угрюмою душой, что даже смерти не боится, и не боится ничего, хотя врагов у нас несметно, – поскольку все давно мертво и потому уже бессмертно! И я за то, чтоб прочий мир, покуда он не стал руиной, пришел на общий братский пир сдаваться вслед за Украиной: вот будет жизнь! Ни лишних слов, ни оппозиции, ни страха… А если будет Киселев – вы не заметите и краха. Весь мировой жидомасон, что до сих пор глумился грозно, впадет в блаженный общий сон. Идите к нам, пока не поздно! Ваш срок, по-моему, истек, все ваши смыслы дружно скисли. Вам намекал на это Блок, он написал про это «Скифы». Россия – ваша кость и твердь, решительная, как шпицрутен, непобедимая, как смерть, и бесконечная…