Ящичное

На следующий за медведевским президентский срок решил баллотироваться Владимир Путин.

Что прежний лидер к нам вернется скоро – не новость. Если новость, то мелка. А новость то, что Юргенс – шеф ИНСОРа – теперь мне должен ящик коньяка. Тому назад два года с половиной он мне давал большое интервью и там с улыбкой хитрой и невинной доказывал позицию свою: медвед не вечно будет чистоплюем, безмолвен и с хозяином един; повестка есть, харизму нарисуем, поддержка есть, концепцию дадим… Стабильность в прошлом. Брошен новый вызов. Старшой его провалит, запоров, поскольку он в плену у жополизов, душителей, а в сущности – воров. Он стал на время символом единства – иначе не сплотилось большинство б… – он для начальной стадии годился, достаточно, спасибо, хватит, стоп. Сегодня переписываю это, вдыхая тот задор, как анашу, – и странно: вот же, выписка, газета, – а выглядит, как будто доношу. Я выхожу суров и неподкупен, поскольку в том же самом интервью ответил: Игорь Юрьич, будет Путин. Ей-богу, будет Путин, зуб даю. Он истинный царек, к нему привыкли, фигурка у преемника мелка, команды нет… И мы тогда – а фиг ли? – поспорили на ящик коньяка.

Политик Юргенс здравый и здоровый. Недаром же в манере пацанов, с дозволенною наглостью дворовой, ему хамил Виталий Иванов. А Юргенс – человек из настоящих, и я, чем ближе делался финал, ему напоминал про этот ящик, а он при встречах мне напоминал. ВВ рулил, как кардинал заправский, М. выглядел несчастнейшим из Дим… Я говорил: согласен на молдавский. Он отвечал: посмотрим, поглядим… Чего глядеть?! Писал же Христо Ботев, что разума не слушается власть! Он возражал: но Запад очень против. Я возражал: на Запад им покласть. Сравнили, понимаешь, кость и хрящик. Надежды – утешение юнцов. И вот в одну субботу в этот ящик сыграли все мечты, в конце концов. Туда же – нанобоги, микроблоги, айпод, модернизация элит, развал Москвы… Признаемся в итоге, что ящик вышел очень невелик. Хоть пару бы иллюзий завалящих, а то сплошные фетиши висят… Боюсь, что это будет наноящик с бутылочками грамм по пятьдесят, и я пойму стратегию ИНСОРа. Обидно, если ставки возлетят. Понятно же: масштаб предмета спора не может не влиять на результат. Была б уместней баночка повидла, изюма горсть, соленые грибки… И кстати – всё настолько было видно, что этот спор похож на поддавки. И Юргенс, с первых дней почуяв это, – чтоб не почуять, надо жить не здесь, – решил утешить пылкого поэта и подсластить подкравшийся п…ц, затем и предложил настолько жестко азартный спор в давнишнем интервью, – но подсластить не вышло, вот загвоздка. Я вам забыл сказать, что я не пью. Но спор еще не кончен, братцы, – хрен там! Мы спорили, планируя маршрут, о том, что Путин будет президентом. А вдруг его еще не изберут?! Вдруг он решился, к собственному горю, – а рубль меж тем сорвался, изувер, и пала нефть, и я тогда проспорю, а победит Явлинский, например?! Тогда – игроцкой честности образчик, медийных провокаций режиссер – я им куплю такой ответный ящик, в который бы вместился весь ИНСОР, махину деревянную такую, чтоб сколотить из дюжины щитов… Мне кажется, я мало чем рискую. Но если так и будет – я готов!

Разногласное

Представители местных элит, чьи надежды опять оскудели, утверждают, что надо валить. Я боюсь, это слово недели. Сам Кулистиков, морща чело, президента спросил нелюдимо: если всё у вас тут решено, на фига мы тут делаем, Дима? Знатоки полускрытых вещей, прозревальцы великого в малом, что с каких-то неведомых щей филиала зовут либералом, – как-то враз перестали хвалить этот символ грядущих идиллий и согласны, что надо валить, и храбрейшие вслух подтвердили. Предлагается всё обнулить. Даже дети, что прежде робели, вместо «Мама!» взывают «Валить!», уссываясь в родной колыбели. Чуть заглянешь в какой-нибудь чат, где ведут разговор о руслите, – эмигранты «Валите!» кричат, патриоты им вторят: «Валите!» Даже те, что привыкли рулить и считаются мыслящим классом, – втихомолку внушают: «Валить», обращаясь, естественно, к массам. Я считаю, что лучше налить, закусить и продолжить сугубо, – но за всем этим воплем «Валить!» кто расслышит совет жизнелюба?

Впрочем, те, что хотят отбелить нанопару властителей грозных, тоже стонут, что надо валить. Все валите! Очистится воздух! Неопрятен, криклив, бородат, неумен, некрасив и неловок, сортировщик латинских цитат, сочинитель капустных колонок; государственник-поцмодернист, завсегдатай сектантских молелен, что внутри и снаружи дерьмист и притом тошнотворно елеен; воспитатель кремлевских волчат, испускатель зловонного пота, – все «Валите!» синхронно кричат, полагая, что купится кто-то. Только я продолжаю шалить, не страшась белоглазого взгляда, повторяя: «Не надо валить».

– Почему же, – ты спросишь, – не надо?

Почему, если воздуха нет, если ширится праздник гиений, если участь двенадцати лет решена без малейших сомнений, если худшие стали стеной, под симфонию криков вороньих, и притом их противник иной поужасней, чем даже сторонник; если, чувствуя время свое, в этой ячнево-кирзовой каше заведется с годами зверье пострашнее, чем наци и наши, и начнет в поперечных палить, и топтать несогласных часами, – объясни, почему не валить?

Потому что повалятся сами.

Революционный этюд

Очередная годовщина Великого Октября старательно замалчивалась всеми СМИ, как если бы ничего не было.

Читатель! Откровенно говоря, свой пафос я считаю обреченным. Сегодня красный день календаря считается почти повсюду черным. Не мне хвалить совдеповский содом, но все же видно, граждане, чего там, – никто не должен помнить о седьмом, и все напоминает о четвертом. Четвертое покуда грубый шарж на празднество народного единства, – но сверху терпят даже русский марш, чтобы седьмого плебс не возбудился. Неукротимой злобою горя, начальство нам внушает оголтело, что не было седьмого ноября. И главное, не будет, вот в чем дело.

Согласье чистоплюев и деляг – поистине сомнительное благо. Где дали власть народу – там ГУЛАГ, а то бы сроду не было ГУЛАГа. Как Гершензон, что плохо знал матчасть, заходятся сегодня в том же плаче: нам следует терпеть любую власть и даже уважать ее, иначе… Иначе нас, конечно, не простят, отправят в лагеря, поставят в угол все те, кого намеренно растят, чтоб вырастить величественных пугал. Мне кажется, уже напрасный труд – их убеждать, как неусыпный кочет, что пугала однажды оживут и Франкенштейнов первыми замочат. Их аргументы выстроились так, что их не расшибет словесный молот: коль не они, то сразу же ГУЛАГ, хотя ГУЛАГ они и сами могут. Случись опять седьмое ноября – здесь будет только пушечное мясо, ни целой черепушки, ни ребра, кровавая, бессмысленная масса. Еще порою вякнет меньшинство – из робких, от кого не ожидаешь, – «Да если с вами больше ничего не сделаешь?» – но это разжиганье ж! Мы тут же им в ответ наворотим набор страшилок, не теряя прыти: хотите вы разрухи? – «Не хотим!» Хотите пообедать? Так терпите! Уже сломались лучшие умы, не в силах отмахаться словесами: ваш выбор – тот барак, что строим мы, иль тот барак, что возведете сами.

И если не хотите, господа, украсить ваш барак кровавым фаршем – вы с умиленьем будете всегда смотреть на то, как наци ходят маршем. А если вам не нравится смотреть – вы можете уехать, утопиться, страна и так разъехалась на треть… Ворюга же милей, чем кровопийца!

И хоть кровавым потом окропись – никак ты не докажешь этим малым, что отличить ворюг от кровопийц тут не смогли б и Бродский с Марциалом.

Не стану спорить. Мало ль бедолаг, пытавшихся развеять эту косность: «Вы говорите – космос? Вон ГУЛАГ!» – «Мы знаем, что ГУЛАГ, но космос, космос!». Я только представляю, что за сласть – воскликнуть, к облегченью миллионов: «Которые тут временные? Слазь!», как восклицал Антонов-Овсеенко. Да, он не знал седьмого ноября, что путь мостит таким великим кормчим, и плохо кончил, – но, вокруг смотря, скажите, кто здесь многим лучше кончил? Любая жизнь бездарно пронеслась, на что ты тут ее ни разбазаришь, – но многие ли вслух сказали «Слазь»?

Оно и видно. С праздником, товарищ.