Богоданное

Духовной жаждой обуян, в пустыне мрачной я влачился, и шестиногий таракан на перепутье мне явился. Я был измучен, гол и бос, страдал от жара, тихо бредил – мне представлялся как бы Босх, осуществлялся типа Брейгель. В моих ушах гремел «Пророк», звуча размеренно и строго. Пред тараканом брел сурок, крича: «Идет посланник Бога!» Я замер, ужасом томим, при виде этой пантомимы. Ты ждал, что будет Серафим? Теперь такие Серафимы! «Ты обезумел, сукин сын, – я повторял почти в отключке. – Проект «Поэт и гражданин» совсем довел тебя до ручки!» – но бил небесный барабан, курился дым среди развалин, и был реален таракан, и был сурок при нем реален.

Перстами тяжкими, как сон, моих зениц коснулся он – и перед ними засияла картинка Первого канала. Исчезла низменная жесть, картины гнили и распада – я бросил видеть то, что есть, и начал видеть то, что надо. Ушей коснулся таракан – и их наполнил Петросян, и юмор нашего сортира, и обрезаний череда, а остальные звуки мира ушли неведомо куда. Я слышал неба содроганье, дыханье ночи, гулы дня – прикосновенье тараканье всё отрубило от меня, и мир мой стал убог и сужен, и сам себе я стал не нужен, – но неизвестно почему я не был нужен и ему!

Томясь тягучим пустолетьем, я думал, робкий ученик, что он довольствуется этим, – но он к устам моим приник, ногами бешено затопав, к восторгу злобного сурка, – и мне вложил язык эзопов взамен родного языка. Настал конец моих исканий, моих мечтаний и сатир. К картине мира тараканьей я применился – и затих. Он хохотал, меня измуча. Настала глухота паучья – через «Пророка», как тамтам, звучал забытый Мандельштам, цитата вроде из «Ламарка», который вовсе ни при чем… Но тут мне стало вовсе жарко, и он мне грудь рассек мечом.

Я замер, сдерживая ругань. Какого черта, наконец? Не то чтоб там таился уголь – но хоть не камень, не свинец! О да, я стал глупей и суше, но не утратил хоть стыда! Коль он вложил такое в уши – чего ж он сунет мне туда?

Он ничего туда не сунул – о милосердия зарок! Он посмотрел туда и плюнул. И расхихикался сурок. И вот под взглядом, под которым могли бы выцвести цветы, – я содрогался под напором неумолимой пустоты, она росла, она воняла, она мне душу заполняла и в мозг вонзалась сотней жал…

Как труп в пустыне я лежал.

– Ползи! – инсект промолвил строго и сверху лапу возложил. – Ты понял? Я посланник Бога. Другого ты не заслужил. Вы утомили старикана, вы распустились тут внизу – и вам послали таракана. Ползи, пророк!

И я ползу.

Чадолюбивое

Как много стало педофилов! Как расплодились, черт возьми! Уже их ежедневный вылов достиг шести… семи… восьми! Они ворвались батальоном (я продаю, за что купил). Уже и в фонде пенсионном, глядишь, таился педофил! Он был вчера публично пойман, спасибо доблестным ментам; геронтофила я бы понял – но педофил откуда там?! Уже глава Совфеда Торшин проникся, судя по глазам. Когда он был на «Эхе» спрошен про бойню в Осло, то сказал: «Повсюду дьявольские силы. Сплотимся против их клешней! У нас тут, скажем, педофилы, и непонятно, что страшней». Как из бездонного колодца, они попрыгали на свет. Мой бог, откуда что берется? Пока не борются – их нет. Но власть, отвлекшись от распилов, вдруг озаботилась борьбой, взяла мишенью педофилов – и педофилом стал любой! Давным-давно, во время оно, пересажали миллион, назначив главным злом шпиона, – и каждый третий стал шпион; акын слагал Ежову оду – воитель наш, защитник наш! Там столько не было народу, как севших тут за шпионаж. Хрущев-то был еще из лучших, хотя и карлик по уму, – но померещился валютчик угрозой главною ему, и он прицелился, как лучник, а с ним гэбэшная орда, – и каждый третий стал валютчик (и тунеядец иногда). Российский метод знаем все мы: заходит о маньяке речь, когда от истинной проблемы вниманье надобно отвлечь. У нас и так сейчас нечисто, и жизнь довольно дорога, – врагом избрали экстремиста, и как их стало до фига! Так скрутят каждого, пожалуй, к какому благу ни стремись; уже и я, тишайший малый, потенциальный экстремист, – и кстати, борзописцам милым, ловящим, так сказать, струю, меня представить педофилом нетрудно: я преподаю. Зачем бы? В школе мало платят, труды учительства тяжки, и неужели мне не хватит того, что платят за стишки?! Разграниченье очень тонко – я тут и книжек прикупил: любой, кто смотрит на ребенка, – потенциальный педофил. Такие темы хоть нечисты, но живо отвлекут страну (как полагают экстремисты, давно идущую ко дну).

И вот, укрывшийся под сенью московских пыльных тополей, – я прозреваю путь к спасенью угрюмой Родины моей! И подскажу вам, ради бога. У нас особая страна: в ней почему-то очень много того, с чем борется она. Такому вняв соотношенью, мечтаю, хитрый иудей: провозгласить бы нам мишенью простых порядочных людей! Найти бы их в российской фронде, в больнице, в школе, cetera – и даже в пенсионном фонде, глядишь, найдется полтора! Пускай их ловят очень строго, высматривают сквозь очки – тогда их сразу станет много.

Как педофилов.

Ну почти.

Тарасовское

В Киеве перевернули новую страницу: посадили пани Юлю в смрадную темницу.

Криминальный Янукович, равнодушный к праву! Знали мы, что ты готовишь наглую расправу. Всю Европу растревожишь, рейтинг свой изгадишь – но ведь ясно: если можешь, все равно посадишь. Пани Юля так и знала все об этом цикле: вам, таким, победы мало – вы топтать привыкли! Где ж понять совкорожденным рыцарства науку, научиться побежденным протягивать руку! Прежде хоть щадили даму люди правил старых… Как-то встретишь ты Обаму с Юлею на нарах?! Плачут хлопцы и юницы в Виннице и в Ницце: сидит девица в темнице, и коса в темнице… А в России увидали – и довольно квакнут: начиналось на Майдане – кончилось вот так вот.

Но не празднуй, Янукович, легкую победу! Не копи себе сокровищ к тайному побегу. Время мчится, точно пуля, с ним никто не сладит, – помни, выйдет пани Юля и тебя посадит. Будет править самовластно и тоталитарно – хоть сейчас она несчастна, но всегда коварна. Я уже и на Майдане, либерал-ботаник, понимал, что эта пани далеко не пряник. Ведь не век тебе, как ныне, быть козырной масти – надоест же Украине блатота у власти! Юля – пани непростая и сравнить-то не с кем, а за ней такая стая, что куда донецким, – и когда взлетит высоко, стоит захотеть ей, и взамен второго срока ты получишь третий. Не сойти Украйне с круга из-за этой пары. Так и будете друг друга упекать на нары. Пожениться бы вам, дети, не мотать бы срок бы – против вас никто на свете устоять не смог бы; но никто не верит ныне в пользу коммутаций. Все равно что Украине с Русью побрататься.

Вот и понял я случайно, слава тебе Боже, почему у вас Украйна – не Россия все же. И от вас, дивя планету, лучшие съезжают, и у вас свободы нету, а врагов сажают, понимающих лажают, дураков ласкают… Но у нас, когда сажают, то не выпускают. И у нас бы Тимошенко сделала карьеру, подольстившись хорошенько к нашему премьеру, и резвилась бы, как серна, и цвела, как вишня, – но у нас бы если села, то уже б не вышла. Если ж кто у нас и выйдет – никого не судит, потому что плохо видит и почти не ходит. Впрочем, Бог располагает, помнит дебет-кредит: русский долго запрягает, да уж как поедет! Зашумит, заколобродит – и за две недели одновременно выходят все, кто здесь сидели. Радость с гибельным оттенком, с запахом пожара – ибо вместе с их застенком рухнет вся держава, накренятся все оплоты, упразднятся боги – тут уж не свести бы счеты, унести бы ноги, ибо всех – отнюдь не тайна – ждет большая дуля.

Нет, Россия – не Украйна.

Возвращайся, Юля.