Пирамидальное

К очередному дню рождения И. В. Сталина.

 

Мне

снился сегодня

Египет, пустыня, что пылью дымит,

отеля параллелепипед на фоне седых пирамид,

привычные увеселенья меж пляжей, барханов и гор,

но главное – все населенье втянулось в мучительный спор.

Один ко мне тоже прискребся, вцепился зубами, как мопс,

и спрашивать

стал про Хеопса: товарищ, а как вам Хеопс? На фоне

правителей юга, под пологом местных небес, он был,

безусловно, зверюга – ужасней, чем даже Рамзес;

славянства вожди и арапства пред ним – эталон белизны;

ужасное, знаете, рабство, убийства, растрата казны, утрата

товарного вида, забыты порядок и честь… Но все-таки

вот – пирамида! А что у нас кроме-то есть? Осталась

от этого гада и тешит туристам глаза. А то бы сплошная

Хургада. Вы против, камрад, или за?

Немного

помявшись для виду,

я так отвечаю во сне: конечно,

я за пирамиду, но рабство не нравится мне.

Конечно, я против холопства, позиция, в общем,

проста – но это же время Хеопса, две тысячи лет до Христа.

Неужто он так актуален, велик, справедлив и толков, что вы

из-за этих развалин беснуетесь тридцать веков? О да,

говорит египтянин, в ответ

предлагая вино. Наш спор для стороннего странен, но нам

он привычен давно.

Мы ляжем со временем в гроб все, придя и уйдя

нагишом, – а все-таки спор о Хеопсе останется

неразрешен. Как некая вечная оспа, Хеопс заразил

большинство. Одни у нас против Хеопса, другие убьют за

него. Покуда Египет не спекся, он тот еще был исполин, —

а собственно, кроме Хеопса, и вспомнить-то нечего, блин.

Любого спроси и уверься – историк тебе подтвердит:

ни больше подобного зверства, ни больше таких пирамид.

Туристы бегут с перепугу, узнав, что за этот предмет

терзаем мы глотки друг другу четвертую тысячу лет:

мы движемся в ритме рапида. Былая угроза грозна. Одни

говорят: пирамида! Другие: пустая казна!

 

 

Ведь

власть

не бывает плохою,

он все-таки был божество,

он принял Египет с сохою,

а сдал с пирамидой его, он вырастил

три поколенья, он справился с местным ворьем,

а что сократил населенье – так все мы когда-то умрем!

Оставь либеральную гниду томиться подсчетом гробов —

но где

ты видал пирамиду, построенную без рабов? Естественно,

каменоломни,

тесальщики, грузчики, ад, бесправие, казни – но помни:

лес рубят, а щепки летят.

Он видел сквозь годы и дали, забвения тьму разрубал…

Рабы, безусловно, страдали. Но было что вспомнить рабам!

И всюду, куда я ни сунусь – на пляж, в забегаловку, – опс!

Повсюду, из комнат и с улиц, – веселое имя «Хеопс». Идут

несогласные строем, в коросте от множества ран: одни

обзывают героем, другие рыдают «Тиран!».

Запрусь ли я даже в удобства, в сортир, по-мужски

говоря, – там надписи лишь про Хеопса, про грозного

чудо-царя. «И как мне вас жалко, ребята, – кричу я,

уставши от фраз, – что вас истреблявший когда-то вас так

занимает сейчас! Довольно великого жлобства, довольно

исхоженных троп-с, попробуйте жить без Хеопса – на что

он вам сдался, Хеопс?!» Но стонут они от обиды: заткнись,

о кощунственный жид! И грозная тень пирамиды на улицах

тяжко лежит.

Проснулся я рядом с женою в квартире своей городской,

томимый неясной виною и зимней холодной тоской,

и думаю в утренней рани, на фоне

редеющей тьмы: как славно, что хоть египтяне

не так безнадежны,

как мы!

 

2010

Каникулярное

Хвала богам, настал конец каникул. Давно не помню времени трудней. Я весь декабрь мурлыкал и курлыкал, предчувствуя двенадцать пьяных дней, – и как же, братцы, были мы неправы! Метафорами мыслящий поэт, я вижу здесь метафору халявы, микромодель недавних тучных лет (одни считают – семь, другие – девять). И сам я был Отечеству под стать: мне было можно ничего не делать, а только жир копить и газ пускать. Прямое сходство: после долгих тягот, увязнув скопом в пьянстве и еде, мы празднуем, что стали старше на год (вот тоже повод! – но другие где?). Включили телик – сплошь родные лики: Боярский, Алла, Галкин в колпаке, – и президент сказал, что мы на пике, прозрачно намекнув, что мы в пике, и потекло шампанское в бокалы, и, утверждая празднество в правах, бокалы эти стукнулись боками, и долгий звон отдался в головах.

Три дня я пил. В гостях, а частью дома, а частью по кафе, где пьет бомонд, и щедро тратил, не боясь облома (за этот год я прикопил стабфонд). Я пил, как полагается поэтам, ловил стаканом пенную струю, неоднократно падал, и при этом казалось мне, что я с колен встаю. «Да, ты велик! – шептал мне пьяный демон. – Теперь мы впали в правильный режим!» Естественно, я ничего не делал, но полагал, что это заслужил: довольно мы страдали в девяностых в руках демократической орды – теперь пора отправить псу под хвост их. Долой труды, пора жевать плоды!

Три дня я ел. В гостях, а чаще дома. Уже остались щелочки от глаз, а в животе – подобие Газпрома. Я ел и думал: «Вот, я средний класс». Я лопал в понедельник и во вторник. Все отдыхали. Мир был тих и пуст – порою скребся одинокий дворник, но он же гастарбайтер, так что пусть. Мне так и представлялась жизнь богатых! Включаешь телик, как заведено, – там новости, как все ужасно в Штатах, а также наше старое кино. Порой мелькал Медведев или Путин – их различать уже мешал живот, – и этот мир казался так уютен, что я уже задремывал. И вот…

Три дня я спал. Пусть кто меня пытал бы – не встал бы я. Мой принцип был таков. За окнами с утра рвались петарды, и мне казалось – я в кольце врагов, в опасности, как выражался Ленин, в осаде, блин! Я спал без задних ног и был во сне настолько суверенен, что разбудить меня никто не мог. Лишь на четвертый день, восстав с дивана, прокрался я по комнате, как вор: понадобились мне сортир и ванна, а вслед за тем я вырвался во двор.

Там снег лежал повсюду ровным слоем (уснул и дворник, гость чужой страны). Никто уже ни пением, ни словом не нарушал окрестной тишины. Ни замыслов, ни принципов, ни правил – лишь ровный снег, холодный белый лен. Я все проспал. Я где-то все оставил. Я был непоправимо обнулен. Эпоха докатилась до финала и замерла на новом рубеже – лишь цифра на часах напоминала, что нулевые кончились уже.

Да, кончились! Проевши, что заныкал, я осознал, от перепоя желт, что наконец пришел конец каникул, предел халявы, кризис и дефолт; что акции мои подешевели, что все соседи стряхивают сон, что если б я резвился в Куршевеле – то смысла не прибавил бы и он; что кончилась эпоха карамелек и что моя родимая страна похожа не на телик, а на велик: когда не едет – падает она.

Проехал «МАЗ» и бодро забибикал, забегали троллейбусы к шести…

Товарищи! Пришел Конец Каникул.

Какое счастье, Господи прости.