Глава 8
– Слава Украине!
Твою ж налево… Да откуда? Чего-чего, а боевого клича украинских националистов я здесь и сейчас услышать не ожидал… И собственно, очень зря, ведь Львов всегда был своеобразной столицей местных нацистов. В бывшем австрийском Лемберге Габсбурги активно поддерживали националистическую идеологию украинствующих униатов, намекая, что могут принять их в австро-венгерскую семью как равных. На самом же деле имперская верхушка противопоставляла своих «украинцев» лояльным Российской империи русинам, сохранившим верность православной церкви, причем последним в годы еще Первой мировой австрияки устроили полноценный геноцид с истреблением гражданского населения в концлагерях.
Разделяй и властвуй – все по классике! Кстати, австрийцы не только настроили своих «украинцев» против русин и собственно Российской империи, но также и католиков-хорватов (своих подданных!) против православных сербов, второго политического противника и потенциального врага… И это притом что по крови и происхождению хорваты и сербы – братья! Однако уже в годы Второй мировой братья-хорваты устроили братьям-сербам полноценный геноцид: дошло до соревнований, кто больше зарежет гражданского населения «серборезами» или забьет «сербомолотами».
Но это дела балканские, а вот местная ОУН (организация украинских националистов) перед началом Второй мировой как раз искала контактов с немцами… Боевые отряды в ее составе существовали со времен Гражданской (всякие «сичивые стрильцы»), так что нечего удивляться и удару в спину… Сам дурак, что не подумал ранее о подобной возможности и оставил при штабе единственный пулеметный броневик!
Все эти рассуждения и воспоминания безумным калейдоскопом мыслеобразов промелькнули в голове, пока еще Сорокин падал на спину, в то время как из подворотни на противоположной стороне улицы выскочил тучный здоровяк в кепи и с вислыми седыми усами, сжимающий в руках маузеровский карабин.
– Слава Украине!
Крепкий и упитанный, словно кабанчик, оуновец ринулся в нашу сторону с бешено выпученными глазами, потрясая карабином с примкнутым штыком. Кажется, это он кинул бутыль с зажигалкой и первым выстрелом уложил Сорокина, а вот второй сделать уже не смог: что-то не так с затвором… Я отстраненно подумал, что маузер его наверняка польского производства, первых серий – у тех часто были проблемы с затворами. А еще мимоходом отметил, что руки здоровяка дрожат, отчего блестящий штык-нож ходуном ходит. Дрожат не иначе как от страха и напряжения…
Все это я отмечал про себя с удивительной четкостью и точностью, наблюдая за происходящим словно бы со стороны, как-то отстраненно. Также шок… А между тем за седоусым украинцем из подворотни вынырнули еще несколько человек; вразнобой ударило несколько поспешных, неточных выстрелов. Однако среди нацистов есть и грамотный стрелок, упрямо и решительно вскинувший к плечу родную трехлинейку… Тщательно целится, падла!
– Петя, назад!
Первым опомнился Дубянский. Рванув из кобуры самовзводный офицерский наган с потертой рукоятью, он принялся спешно стрелять с колена. Завалился на полпути здоровяк с маузеровским карабином, получив сразу две пули в грудину; пошатнулся стрелок с трехлинейкой, схватившись за раненную в локоть руку… Вторая пуля ударила его чуть повыше ключицы, толкнув стрелка назад, а еще трое бежавших в нашу сторону оуновцев завалились прямо на брусчатку, защелкав затворами.
– Назад!!!
Начштаба крепко рванул меня, слепо схватив правой рукой за гимнастерку; наган он перехватил левой и еще дважды пальнул в ближнего к нам, растянувшегося на брусчатке нациста… Я не увидел, попал полковник или нет. Рывок Дубянского был такой силы, что я невольно поднялся на ноги и дернулся назад к дверному проему! Но тут с дороги грянул ответный выстрел, и Василий Павлович с болезненным вскриком пошатнулся, привалившись к стене.
Наверное, залегшие стрелки добили бы нас обоих… Раненного в плечо начштаба, расстрелявшего все, кроме одного, патроны нагана, и меня, бестолково замершего на месте от растерянности и шока, вытянувшегося во весь рост да бестолково дергающего клапан на кобуре отчаянно дрожащими руками…
Заревел движок горящего с кормы бронеавтомобиля, а из башни, уже повернувшейся в сторону оуновцев, ударил вдруг пулемет. Одна, вторая очередь – и вот уже стрелки безжизненно распластались на брусчатке, испачкав ее собственной кровью.
Странно, я успел списать броневик со счетов, даже не подумав, что моторное отделение его расположено впереди, а горящая корма не имеет никаких щелей, в кои мог бы затечь горящий бензин… Но как же медленно тянется для меня скоротечный на деле бой!
Наконец-то справился с клапаном кобуры, рванув рифленую рукоять ТТ. Для танкиста пистолет не по уставу, танкисты вооружены наганами на случай, если придется стрелять сквозь узкие амбразуры боевой машины… Интересно, а в жизни хоть раз такое было, чтобы экипажу довелось в бою пострелять из амбразур танка? Глупый, ненужный сейчас вопрос… Пистолет стоит на предохранительном взводе, но, опустив курок большим пальцем вниз, я сноровисто передернул затвор, досылая первый патрон в ствол. В магазине осталось еще семь…
Некстати вспомнилось, как руководитель школьного военно-патриотического клуба «казак» Слава показывал «тэтэшник» нам, тогда еще старшеклассникам. Не знаю, был ли казаком Слава по крови, но по духу точно им был, и не каким-то ряженым клоуном, а воевавшим в Чечне отставником… Вот он-то и показал нам фокус с предохранительным взводом курка на пистолете ТТ и как с него курок снять. Честно сказать, никогда не думал, что это знание мне пригодится!
Увы, пригодилось: бой еще не окончен. Если первую группу оуновцев, выбежавших из-за ближней подворотни, достойно встретил Дубянский и добил экипаж броневика, то вторая показалась из-за дальнего угла стоящего напротив дома. Стрелок, умело спрятавший корпус за кирпичной кладкой и целящийся с левого плеча, и два рванувших к броневику гранатометчика с толовыми шашками в руках. Бикфордовы шнуры последних вовсю дымились…
– Ах вы твари!
Я открыл не шибко-то и прицельный, беглый огонь в сторону гранатометчиков, дав выход напряжению, охватившему все мое естество с началом боя. Дрожащими руками, да еще по бегущим оуновцам, получилось откровенно плохо – первый, второй, третий выстрелы ушли в молоко… И только четвертым удалось зацепить одного из гранатометчиков уже в момент броска!
Совсем молодой еще русый парень дернулся, но устоял на ногах. Однако бросок толовой шашки вышел неточным: она не долетела до броневика, к тому же упала сильно правее… Зато второй оуновец закинул взрывчатку точно под заднюю ось «бэашки».
– Уходи!!!
Правую руку вдруг что-то обожгло. Не обращая внимания, я закричал мехводу, отчаянно махнув рукой, и боец меня понял, резко дав газку… Тол рванул позади броневика, крепко тряхнув машину, а сильный толчок воздуха бросил меня на спину, спасая от второго, более точного выстрела – пуля ударила в кирпичную кладку точно над моей головой.
Первого выстрела я не услышал в горячке боя, вот почему с каждым мгновением все сильнее жжет бицепс… Про стрелка-оуновца я просто забыл. Однако же боль словно отрезвила меня, как-то успокоила, что ли. Привалившись спиной к стене и даже не пытаясь встать, я поднял пистолет на уровень глаз, совместив планку мушки и прорезь целика на одной линии с головой вражеского стрелка.
Между нами метров тридцать от силы… Одновременно с этим сердце мое словно замерло, а в груди захолодело – оуновец уже передернул затвор карабина, третьей пулей он не промажет… Я это не столько понял, сколько почувствовал, и все равно неспешно, даже как-то мягко потянул за спуск.
Голова врага дернулась, откинулась назад, и, неестественно выгнувшись, стрелок рухнул спиной наземь. А я только теперь выдохнул, как-то даже удивленно таращась на срезанного мной нациста. Неужели попал? А ведь стоило мне хоть чуть-чуть дернуться, качнуться, и пуля ушла бы в сторону…
Над головой захлопали частые пистолетные выстрелы – из окон здания, служащего нам импровизированным командным пунктом, наконец-то открыли огонь поляки. Впрочем, как долго длится огневой контакт? Минуту, полторы от силы? Ощущение времени у меня сильно сбилось – оно и понятно, все-таки первый бой… Ляхи срезали целящегося в меня гранатометчика, успевшего достать пистолет из кармана и придерживающего раненого товарища. Столь же молодой оуновец, он не сразу нажал на спуск – занервничал, испугался? Шок первого боя, как и у меня? Не успел дослать патрон, не снял с предохранителя? Просто растерялся? Не знаю… Против броневика парень действовал умело, грамотно, но, может, и духу ему хватило лишь на отчаянный рывок к броне и бросок толовой шашки?
Так или иначе, поляки срезали обоих; вновь застрочил «дегтярев» броневика, открывшего огонь вдоль улицы. «Бэашка» теперь сдает назад, уже практически потухшей кормой к КП, не прекращая палить из пулемета, невольно прикрыв огнем и нас с начштаба… Дубянский рывком поднялся на ноги и с трудом ввалился в дверной проем, кивком головы приглашая за собой. Бледный от боли, он упрямо закусил губу, не выпустив наган из пальцев. Разрядив остаток обоймы в сторону оуновцев, вновь показавшихся из-за угла соседнего дома, я нырнул вслед за товарищем.
– Обоих подковали, мрази!
Василий Павлович добавил еще парочку непечатных, крепких выражений, после чего обернулся ко мне и, неожиданно подмигнув, с легким оттенком бравады заметил:
– Ничего, мы им тоже крепко врезали – так, что ли, Петр Семеныч?
Мне осталось лишь молча кивнуть, на что начштаба добавил:
– Стрелка хорошо уделал, прямо в лоб! Взял себя в руки, а то ведь поначалу-то растерялся… Да с кем не бывает, Семеныч. Война! Бывал в бою раньше, нет, а когда от риска отвык и пули над головой засвистели, то и руки невольно затрясутся… Верно я говорю?
– Верно…
Я отозвался эхом, не желая развивать разговор. Настоящий Фотченков – командир боевой и бывалый, в Испании в танках сражался, был ранен. Но для меня это первый бой, едва не ставший последним… Хотя, в сущности, какой это бой по сравнению с тем, что уже кипит на высотах? Ну, судя по звукам артиллерийской канонады, уже кипит… Да никакой! Так, мелкая стычка, перестрелка с террористами. Думаю, подготовленные солдаты тем же числом нас обязательно положили бы.
– Жаль только Сорокина, хороший был малый.
Василий склонился над погибшим командиром машины, чьи глаза, увы, уже неподвижно замерли, устремив свой взгляд в потолок. Вместе с начштаба мы с трудом сдвинули его в сторону, освободив проход.
Дубянский забрал револьвер погибшего, а я указал на окровавленное плечо товарища:
– Палыч, тебя перевязать надо.
– Индивидуальные пакеты в машине имеются…
– Наверняка и у ляхов что-то найдем.
У панов офицеров, однако, ничего не нашлось, но оуновцы, получив жесткий отпор у штаба (в основном от экипажа геройского броневика), отступили. Так что я забрал индивидуальные пакеты из машины и кое-как перевязал полковника, благо пуля прошла навылет. Сложного на самом деле ничего нет: один из двух марлевых тампонов (тот, что неподвижный) требуется прижать к ране с одной стороны, второй наладить к выходному отверстию и туго перемотать бинтом. Хотя, конечно, все кажется таким простым на словах, а на самом же деле от одного вида рваного человеческого мяса дурно становится… Да и полкан хоть и бодрится, на самом деле потерял много крови и теперь, бледный, едва держится, чтобы не провалиться в спасительный сон. Я было предложил Палычу отдохнуть, но начштаба решил во что бы то ни стало дотянуть до окончания штурма высоток.
К слову, все сильнее ноет и мой поцарапанный бицепс, хотя при перевязке выяснилось, что речь идет вовсе не о царапине: вражеская пуля вырвала добрый клок мяса. В бою-то боль особо не чувствовалась из-за адреналинового коктейля в крови, а вот теперь рана буквально горит, и пить все время хочется…
Про вызов комкора я совершенно забыл, и только когда в помещение штаба аккуратно зашел водитель, в нерешительности замерший в дверях и ищущий меня взглядом, на ум отчего-то сразу пришел Голиков. Быстро кивнув Сикорскому, я покинул командный пункт, следуя за водителем…
Генералу, кстати, я уже успел все высказать о работе польской жандармерии и полиции. Как и о том, что думаю о командующем гарнизоном осажденного города, где боевики умудряются нанести удар в тыл! Причем в выражениях не стеснялся, хотя новый переводчик, по всей видимости, и пытался сгладить углы… Тем не менее Францишек сильно побледнел, на скулах его заиграли желваки. На некоторое время он покинул командный пункт, а из соседней комнаты отчетливо раздался крик бригадного генерала, распекающего подчиненных по телефонной связи… Ну, очевидно, теперь и мне доведется выслушать много нелицеприятного на свой счет.
Нырнув в довольно узкое нутро бронеавтомобиля, отчетливо пахнувшего гарью (хотя бензин лишь оплавил краску, это вам не заводская КС с температурой горения 1000 градусов!), я вновь похвалил экипаж:
– Братцы, наградные на вас подпишем, как только начштаба в себя придет. Молодцы, орлы! Как оуновцам врезали, а?
Бойцы смущенно промолчали, но, судя по блеску глаз водителя, похвала моя пришлась к месту, порадовала…
Сам же я нетвердой рукой взял тангенту рации и, глубоко вдохнув, словно перед нырком в ледяную воду, негромко произнес:
– Комбриг Фотченков на связи.
Рация захрипела тяжелым, этаким даже давящим голосом:
– Фотченков, что там у тебя? Почему сразу не ответил?
– Товарищ комкор, командный пункт был атакован украинскими националистами. Убит командир радийной машины, ранен начальник штаба Дубянский.
Голиков довольно резко и неожиданно для меня поинтересовался:
– А сам?
– Сам… Также ранен, но легко.
– Понял… Что с немцами, почему Шарабурко запросил авиационную поддержку? Что там вообще происходит у вас, Фотченков?!
Под конец вопроса голос командующего армией все-таки сорвался на крик. Я же старался отвечать спокойно, хотя собственное раздражение в груди постепенно нарастает.
– Авиация была нужна в качестве поддержки для штурма высот 374 и 324, занятых немцами.
– Ты что, Фотченков, совсем с ума сходишь?! Какой штурм? У нас приказ – с немцами в бой не вступать! Комбриг, ты знаешь, что такое приказ?!
– Товарищ комкор, я знаю, что такое приказ. Но, очевидно, немцы подобного приказа не имели! В течение текущего дня врагом из засады были атакованы делегаты связи, разведчики старшего лейтенанта Чуфарова, а днем – первая и третья роты моего батальона. Одна попала под воздушный налет фрицев, вторая вступила в бой с немцами в районе железнодорожного вокзала, после того как ее головной дозор обстреляли из пулемета. Враг был разбит и выбит с занимаемых позиций, сейчас же идет совместный с поляками штурм ключевых высот, занятых немцами.
Как ни странно, Голиков дал мне выговориться и только после ответил, едва сдерживая эмоции:
– Фотченков! Да ты хоть понимаешь, что за нарушение приказа пойдешь под трибунал?! Что ты творишь…
Выдержка окончательно изменила комкору, сорвавшемуся на крепкую брань, и мне пришлось дослушать ее до конца… Чтобы после яркого, насыщенного замысловатыми эпитетами монолога командующего сухо и деловито поинтересоваться:
– Товарищ комкор, из-за отсутствия авиаподдержки штурм господствующих над городом высот обернулся тяжелыми потерями. Сейчас бой затухает, мы выбили противника, но потери еще подсчитываем… В строю хорошо если с десяток танков наберется! Оставшихся в наличии сил мне не хватит, чтобы удержать город. К немцам подходят подкрепления, не сегодня завтра начнется генеральный штурм. Так когда мне ждать свои подкрепления?!
