Глава 65

Струг с алым парусом замедлил ход и, покачиваясь на волнах Трубежа, причалил к вымолам переяславской гавани. Спустили на берег сходни. Немолодая невысокая жёнка в чёрных одеждах, поддерживаемая двумя слугами, осторожно сошла на землю. Оглядевшись, быстро засеменила она, подобрав долгий подол, к крепостным строениям.

Не узнать было в этой сгорбленной женщине с изрытым морщинами, обветренным, коричневым от загара лицом бывшую княгиню Гиду. И хотя в больших чёрных глазах по-прежнему скользила надменность, и хотя гордо вздёргивала дочь короля Гарольда вверх голову в чёрном плате, всё же во всём: в фигуре, в движениях, хоть и торопливых, – чувствовалась усталость.

Возле Епископских ворот она остановилась, вытерла с чела пот, закашлялась, после чего осмотрелась по сторонам, тяжко вздохнула и приказала гридню-стражу доложить о своём прибытии. Вскоре старую княгиню бережно посадили в крытый возок, запряжённый тройкой вороных коней, и доставили на княжеский двор.

И вот они уже сидят вдвоём в длинной палате, увешенной майоликовыми щитами, секирами и коврами на стенах. Мономах тоже облачён в чёрное платно, он носит траур по своей давеча скончавшейся второй супруге. Гида пьёт из обитой серебром чаши чистую ключевую воду, говорит тихо, неторопливо, по сухим устам её скользит вымученная улыбка.

– Вот, князь, исполнила я обет свой. Посетила Святую землю. Побывала у Гроба Господня, свечки поставила за тебя, за сынов наших, за дочерей. Чудо великое довелось мне лицезреть в Великую субботу, пред Пасхой. Как огонь Благодатный возникает внезапно на Гробе Господнем, сам по себе, чудесным образом.

Удобней устроившись на скамье, Гида с восторженным блеском в глазах с упоением принялась рассказывать:

– Во храме Воскресения Господня, окрест святой часовни Кувуклии, народу собралось неисчислимо. Больше греки да арабы, хотя и франки были, и иудеи, и немцы, и армяне. Во храме народ сей ведёт себя ужасно: кричат, скачут, яко бесом одержимые, и вообще шумят. Дико, страшно было на сие взирать. После сказали мне сёстры-монахини, что то они тако молятся. Если же не будут шуметь да скакать, то, по их понятиям, и огонь Благодатный не сойдёт. Но как токмо появляется перед Кувуклией Иерусалимский патриарх, так тотчас толпа стихает и царит во храме до появления Благодатного огня полная тишина.

Сначала идёт крестный ход, обходит трижды храм с великим множеством хоругвей. После останавливается патриарх перед Кувуклией, перед запертой и запечатанной дверью в Гроб Господень. Патриарх в полном облачении, служки снимают с него митру, саккос и омофор. Остаётся патриарх в одном подризнике. Люди от властей, посланные королём иерусалимским Балдуином, осматривают патриарха, нет ли при нём чего возгореть способного, ощупывают с головы до пят. Потом срывают с двери часовни ленты с печатями и впускают патриархов Иерусалимского и Армянского внутрь церкви. До того, во время хода крестного, Армянский патриарх со своей паствой стоит с левой стороны Кувуклии.

И ещё некоторых священников пускают внутрь часовни. Священники сии по знаку патриарха тушат Божественный огонь на ложе Живоносного Гроба, а такожде забирают с Гроба то, что приуготовлено было там к принятию сего огня. Такожде входят в часовню несколько слуг, кои потом выносят обоих патриархов с Благодатным огнём. И как токмо они войдут, двери часовни запирают.

В часовне сей два помещения: первое – придел Ангела, второй же – самый Живоносный Гроб Господень – пещера. И вовнутрь пещеры входит один токмо Иерусалимский патриарх, Армянский же и прочие иже с ним остаются в приделе Ангела.

Закрыли когда двери часовни, воцарилась гробовая тишина во всём Храме Воскресения Господня. В самой пещере же темно, и лишь один патриарх молится тамо. И вдруг появляются сами собой бисеринки голубо-яркие, умножаются, превращаются в огнь синий, рассыпаются на Живоносный Гроб. Патриарх тотчас возжигает свои два пучка свечей и даёт Армянскому патриарху зажечь свои свечи, после чего передают через окошечки овальные Благодатный огонь всем богомольцам.

Как токмо вспыхивает огонь, яко взрыв грома, раздаётся во храме шум и гул радости и восторга.

Затем выходит из часовни священник с горящей лампадой, коя стояла посреди Гроба Живоносного, а за ним вослед несут слуги обоих патриархов в алтарь храма Воскресения Господня. Не в силах патриархи идти, изнемогают они. Тяжек сей крест.

От лампады сей зажгла я свечу свою. Огонь сей не обжигает вовсе. Водила я им, всем пучком зажжённым, по больным местам тела моего, и ни боли, ни ожогов не было. А другие люди окрест умывались Благодатным огнём, и не обжигал он их нисколько. Чудо, великое чудо!

– Воистину! – Владимир троекратно перекрестился и склонил голову перед иконой Спасителя на ставнике. После он взял в свою ладонь сухонькую, коричневую от загара ладонь Гиды и приложился к ней устами.

Гида руку отдёрнула, посмотрела на него строго, фыркнула от неудовольствия, как бывало не раз в молодости. Гордо вскинув голову, она строго промолвила:

– Я тебе не святая, руки мне целовать. И не жена тебе давно. Вот приехала чад повидать, на тебя поглядеть, какой ты стал. Гляжу, седина в бороде, власы на голове поредели.

– Пятьдесят пять лет, Гидушка, что поделать, – вздохнул Владимир.

– Чтоб тако меня не называл более. «Инокиня Гида» – не инако, – оборвала его Гида.

– Ну, может, хоть инокиней разрешишь не величать?

– Ну, может. – Гида впервые за время их встречи засмеялась. – Ты, я слышала, вдовствуешь. В третий раз ожениться не думаешь?

– Христианин ведь. Грех… – начал было Мономах, но она оборвала его, промолвив:

– В монахи, чай, идти не собираешься. А третий брак допустим, по слабости нашей человечьей. Или станешь по постелям бабьим лазить, яко некоторые князи и короли?! – Гида недовольно наморщила свой римский носик. – Как дружок твой Коломан. Вон что со княжной Предславой содеял. Я ведь у них в Угрии побывала, пред тем как к тебе сюда ехать…

– Это ещё зачем? – Теперь уже Владимир перебил Гиду, лицо его приняло суровое выражение. – Не мешалась бы ты в наши с Коломаном дела. Мне и сынам твоим соузники надобны. Коломан из них – первый.

Гида махнула рукой, промолвив:

– Предславу жалко. Грешница суть. Живёт невенчанная. Жалеет Коломана за его уродство, любит по-своему, видать. Сказала я Коломану сему всё, что о нём думаю. На коленях предо мною стоял, святою называл, клялся, что во Христа единого верует. И тебя добрым словом поминал. Княжна Предслава такожде о тебе мненья высокого. Дела же ваши с уграми меня не касаемы.

– Ну, пусть так, – нехотя согласился Владимир. – Выходит, ты из Царьграда по Дунаю вверх плыла. А потом как?

– Потом сухим путём до Киева да на струг тамо пересела. Опасались спутники мои половцев, не поплыли по Днепру от Олешья. Слыхали, опять Боняк Шелудивый голову волчью поднимает.

– Обрубили ему мы нынче голову. Под Хоролом разгром учинили. Едва утёк, гад. Двое сынов твоих, Мстислав с Ярополком, в сём бою славу ратную сыскали.

Гида мягко улыбнулась.

– Добрых мы с тобою сынов взрастили. Вот токмо не женится никак Ярополк. Ты бы, князь, уговорил его.

Владимир молча кивнул. Он не выдержал. Хоть и не хотел поначалу показывать бывшей жене своё «Поучение чадам», всё-таки выложил перед ней сшитые листы харатьи, молвив:

– Прочитай. Для них, для сынов наших, писал.

Гида при свете свечи долго шуршала листами, переворачивая страницы. Наконец сказала:

– Опять вижу гордыню твою, князь Владимир Мономах! Чуть не за каждым словом она, яко змея ядовитая, скрывается. Я такой да я сякой! Мудрый, благодетельный, храбрый!

– Да, гордыня, – согласился пристыженный её словами Владимир. – Да, грех! Но без гордыни сей, Гида, и князь – не князь. Нас, князей, судить иначе надо, не как простых смертных. Главное – что сделали мы, скольких людей от поганых спасли, какую землю после себя оставили – цветущую али усобьями изгрызанную, крамолами изрытую.

Гида лишь усмехнулась горько в ответ, ничего не возразив. Перелистнув очередную страницу, сказала:

– А вот это ты у моего предка, короля англо-саксонского Альфреда переписал, из его поучения.

– Не переписывал ничего, – угрюмо заметил Владимир, всё сильнее жалеющий, что дал Гиде рукопись. – Мысли мудрые взял – да, но то не грех. Перевёл на нашу мову книги твоего пращура – да. Но «Поучение» сам писал.

Снова шуршали в вечерней тишине тяжёлые листы харатьи. Наконец Гида отложила книгу. Неожиданно скупо похвалила его:

– Доброе дело сделал. Для сынов наших полезно сие. И не токмо для них.

Некоторое время они помолчали. Мономах смотрел в свете свечи на морщинистое иссушенное лицо Гиды, замечал такой же, как в молодости, блеск в её живых чёрных глазах, вспоминал прошлую, совместную их жизнь, охоты, скачки, рождение детей. Были страсти, была любовь, было восхищение, были радости. Всё это было, но схлынуло в безжалостном неостановимом потоке лет и никогда к нему больше, увы, не вернётся.

Гида чуть шевельнулась, подняла на него взгляд, отмолвила тихим, но твёрдым, не терпящим возражений голосом:

– Остановлюсь покуда в доме у дочери нашей Марицы и мужа её, слепого Леона. С первой же ладьёй в Новгород отъеду, к Мстиславу. Чую, недолго хаживать мне по земле осталось. Призовёт скоро Господь. А ты оженись. Много дел у тебя впереди. И ещё. Просьба у меня к тебе. Ведаешь, что со Мстиславом случилось. Медведь его подрал. Так вот: благодаря святому Пантелеймону жив он остался и исцелился. Потому… была я в Греции, на Афоне. Внёс бы ты, князь, вклад на строительство там новой обители для наших, русских иноков. Посвяти её святому Пантелеймону. Я же церковь в Новом городе поставлю в его честь. Чай, не обнищала, во Святую землю ездивши.

– Хорошо. Исполню я просьбу твою, Гида, – кусая уста, коротко отозвался Владимир.

…Когда спустя несколько дней ладья с Гидой отчалила от переяславского вымола, Владимир долгим взглядом провожал алое ветрило. Слёзы текли по щекам, исхлёстанным холодным речным ветром. Он чувствовал, знал, что видел её в последний раз.