Глава 59
Целую неделю шумели пиры на княжеских сенях; за столами, ломившимися от яств, бояре, воеводы, дружинники, простые люди без устали праздновали славную победу. Всюду мелькали улыбки на лицах, слышался смех, говорились здравицы, гремели весёлые песни, и посреди этого шума и ликования, пожалуй, один только Ходына выглядел мрачным. Он не мог отказать другу Олексе, который позвал его на пир, не мог не спеть старую свою песню для князя Владимира и дружины, ту самую, что пел четыре года назад, после победы на Молочной, но затем под незначительным предлогом покинул княжье подворье и поспешил удалиться в посад.
Нет – чувствовал гусляр – не сможет он более жить здесь, на юге, ходить по улочкам городов, где каждый шаг, каждое дуновение ветерка будет напоминать о Марии – девушке, отдавшей сердце другому. Ничего не остаётся ему теперь, кроме как отправиться далеко на север, в Ростовский край, в Залесье, к родному Клещину озеру. Может, ласковая голубая озёрная гладь успокоит его, он забудет прошлое, забудет чистые серые Марьины глаза, и тогда жизнь расцветёт для него новыми яркими красками. Придут новые впечатления, грядут новые встречи.
С радостью узнал Ходына, что поехать с ним в Залесье захотел и Редька – беглому закупу не по нутру была служба у Велемира, не привык он ухаживать за лошадьми, чистить доспехи, в малом щуплом теле имел этот парень вольную душу, рвался к свободе, и ростовские леса с их непроходимыми чащами, безлюдными просторами, где царил дух вольности, думалось, помогли бы ему обрести желанное.
Тем временем Велемир и Мария, неразлучные и на пиру, уже говорили о грядущей свадьбе. Оказалось, Мария упредила отца, и тот вроде бы был не против её брака с сыном боярина Гюряты Роговича и лишь настаивал, чтобы венчание состоялось в Новгороде-Северском. Князь Владимир не без печали, но отпустил верного дружинника со службы, отсыпал ему золота за Сугру и обещал выделить земельные угодья.
Как только пролетели бурные дни празднеств, боевые товарищи проводили Велемира в путь. Василий Бор не смог удержаться от слёз и, обняв друга, разрыдался, уронив голову ему на плечо. Эфраим, у которого болели раны, ещё не вставал и с постели благословил молодых. Он слабо улыбался, глядя на них, хотел было сказать что-то, да не смог: внезапная боль в голове словно бы заглушила его мысли, он стал бредить, шептал чуть слышно нечто невнятное, и Велемир с Марией так ничего и не поняли. А меж тем хазарин хотел упредить молодца, вновь вспомнились ему те торки близ дворов у Речицы, и прошептал-то он: «Остерегись», – но слова его не дошли до Велемира, и он не смог внять им, ибо давно уже, упоённый счастьем, забыл о всякой опасности. Казалось ему, все тёмные силы, которые могли бы встать на их с Марией пути, остались далеко позади, в степном мареве, им овладела обычная беззаботность влюблённого, он обращал восхищённый взор на Марию и вряд ли, даже если бы и услышал, воспринял бы Эфраимово предостережение.
Последним прощался с Велемиром Олекса. Он молча облобызал товарища, хлопнул его по плечу, расцеловал, с его позволенья, Марию, молвил, наконец:
– Да пошлёт вам Бог счастье, – а после, прикрывая глаза ладонью от солнца, долго смотрел с каменной стены детинца, как крытый возок с молодыми выехал за ворота и покатил вниз к окольному городу.
В тот же день, через час-другой, покинули Переяславль и Ходына с Редькой. Их путь также лежал сначала в Новгород-Северский, а затем в Курск, откуда они мыслили выехать в начале зимы вместе с воинским обозом в Залесье.
