Глава 54
В Смоленск Мстислав прибыл на исходе дня, когда сгустились сумерки и город окутала синяя мгла.
Вечер был печальный, тихий, безветренный, тускло мерцали на небе звёзды. Полный искренней скорби молодой князь, наскоро помывшись с дороги и переоблачившись в траурные чёрные одежды, поспешил со слезами на глазах в собор Богородицы, к гробу с телом княгини Евфимии.
В темноте он даже не увидел сразу и не понял, что возле него, тоже на коленях и тоже неподвижно, стоит отец; да и князь Владимир, наверное, только сейчас заметил сына, ибо, подняв голову, шёпотом, с трудом сдерживая рыдания, чуть слышно спросил:
– Ты, Мстиславе?
– Я, отче, – откликнулся Мстислав.
Снова наступило долгое тягостное молчание; внезапный холод окутывал Мстислава, овевал душу, тело пронизывала дрожь. Сколько стояли они у гроба – час, два, – Мстислав после не мог бы сказать. Наконец князь Владимир снова шёпотом вымолвил:
– Пойдём, сыне.
Они вышли из ворот храма и пешие медленно двинулись по тёмной ночной улице.
– Вот, Мстиславе, прибрал Господь княгиню Евфимию на небеса. Славная была женщина – жена мне добрая, хозяйка справная, хорошая. Тяжко, сыне, вельми тяжко на сердце. Не ждал никто, что случится такое. Намедни ещё цвела, весела была, радостью светилась вся, яко солнышко вешнее. А ныне… в гробу и без памяти… Воистину, один Бог ведает, что с человеком случиться может. Но, сыне, как ни горько, от забот державных не отмахнёшься. Завтра поутру побаим с тобою, да езжать мне надобно будет в Переяславль. Поганые снова осмелели.
…Утром в горнице Владимир, позвав к себе также второго своего сына, Ярополка, говорил:
– Примчал вчера гонец от тысяцкого Станислава Тукиевича. Боняк вышел к Переяславлю. Табуны мои захватил, отогнал ко своим вежам. Сёла, деревни, слободы дотла спалил. Потому не время слёзы лить, сыны. Нынче же с поводными конями поскачу в Переяславль. Грамоты послал уже в Киев ко Святополку да в Чернигов ко Святославичам, велел: пущай к лету со дружинами и пешцами подходят к Переяславлю. Велел ещё на словах передать, что забота моя – не токмо об угнанных табунах да спалённых сёлах, но о благе всей Руси. Вам же, сыны, скажу так: покуда грамоту с гонцом не пришлю, готовьте дружины, собирайте пешцев на рать. Как гонец прискачет, ступайте к Переяславлю. Пойдём ныне на поганых в степь. Видно, одной Молочной мало сим супостатам было.
…Ярополк доблесть свою и отвагу уже показал в сече. Тебе же, Мстиславе, с погаными ещё биться впервой. Потому хоть ты и старший, но со братом во всяком деле совет держи, не мысли токмо по-своему.
– Да, отче, – отозвался Мстислав, ошеломлённый неожиданным поворотом событий.
Через какой-нибудь час-другой ошалевший, всё никак не могущий прийти в себя от потока так внезапно нагрянувших на него горестных и грозных известий, рассеянно следил он из окна терема за вереницей закованных в дощатые брони всадников во главе с отцом, которые, вздымая клубы пыли на дороге, скрывались вдали за холмами.
«Готовь дружины, сыне», – звучали в ушах Мстислава Владимировы слова.
