Глава 48
Тонкая восковая свеча горела слабым переливчатым светом на крытом зелёным сукном столе. Лежащая рядом книга в золотом окладе с густо исписанными листами харатьи казалась непомерно большой.
Коломан в длинном, до пят, белом платье склонился над рукописью и, бегло читая, быстро перелистывал страницы. Глаз короля успевал за короткое время выхватывать из текста отдельные строки и выражения. Беззвучно шевеля губами, он повторял про себя непривычные славянские слова.
Русы пишут свои летописи красиво, образно, им присущ удивительный какой-то, живой слог. Придворный королевский хронист, автор «Деяний угров», выглядит в сравнении со знаменитым Нестором слишком простым, сухим, грубоватым, он как будто не выписывает свои слова аккуратной латынью, а вырубает их, беззастенчиво и безыскусно, как плотник рубит топором древесину.
Дикость, язычество, невежество вокруг! Люди не хотят слушать молитв, больше по душе им родные мадьярские боги, которых принесли они со своей далёкой прародины, со степных берегов полноводного Яика. Да и перед ним, Коломаном, словно живые, вырастают порой сказочные образы детства. Старая ворожея-колдунья, к которой водила его мать, пытаясь излечить чадо от хромоты, любила рассказывать страшные, леденящие душу легенды.
Вот блуждающий огонёк на болотах – это прячется злой дух Лидерц. Только и ждёт он, когда человек заблудится, чтоб заманить его в свои тёмные сети, опутать, захватить, погубить. По ночам Лидерц вступает в любовную связь с людьми, и они от этого заболевают. Лидерц может также являться в виде вылупившегося из яйца цыплёнка. Такой цыплёнок способен обогатить хозяина, но связь с ним изнуряет человека. Чтобы избавиться от Лидерца, надо дать ему невыполнимое задание, например набрать воды в решето или принести свет в мешке.
Но если Лидерц иногда способен принести людям хоть какую-то пользу, то от страшной лесной ведьмы Вашорру-бабы исходит только вред.
Коломан маленьким ясно представлял себе её – одноногую, с искажённой злобою отвратительной рожей и схожими с волчьими клыками зубами. Вашорру-баба забирается в ступу, отталкивается от земли гигантской метлой и с диким хохотом, напоминающим крик филина, кружит в ночи над чёрным лесом. В избе её, упрятанной в глухой чащобе, в огненной печи лежат обугленные кости грешников – Вашорру-баба питается человечиной.
Не менее страшна другая ведьма – Босоркань. Эта нечисть водится в полях. Безобразная старуха, она может летать и обращается то в корову, то в собаку, то в кошку, то в лошадь, то в свинью. Она вызывает засуху, насылает порчу на людей, внезапные болезни, недомогание. Кроме того, Босоркань насылает порчу на коров, из-за чего молоко их становится смешанным с кровью или вовсе исчезает. Босоркани вредят по большей части, как и всякая нечистая сила, ночью. Особенно опасны они в день Луцы – 13 декабря, в Иванов день – 24 июня и в день покровителя скота святого Георгия – 24 апреля. В этот день на рассвете ведьмы голыми собирают росу, чтобы увеличить удои своей коровы.
Воистину, чего только не понавыдумывают люди! Все эти злые бабы и духи – всего лишь ипостаси дьявола, а дьявол – ördög, в сравнении с Богом ничтожен, ибо не может ведать ни мыслей, ни желаний людских. Он только пользуется слабостью, ничтожностью, ограниченностью человека и толкает его к грехам. Нестор – тот и вовсе дьявола ни во что не ставит, у него дьявол и бесы ещё менее сильны, чем сам человек. А вот в Италии многие, и в их числе сам римский император Генрих, наоборот, считают дьявола равным Богу и даже поклоняются ему. Коломан слышал, как некий безбожный епископ в Вероне осенял людей крестным знамением, держа в руке вместо креста козье копыто.
Мифы и сказки о могущественных злых силах были не по душе Коломану, наверное, потому, что люди, глядя на его уродство – кривоту, горбатость, хромоту, – считали его тоже порожденьем нечистой силы, как бы частью чего-то дьявольски тёмного, в его несчастье видели грех. С самого рождения Коломан пугал людей своей внешностью. Он долго не мог понять, отчего все шарахаются, сторонятся, бегут от него. Были, правда, и такие, которые сочувствовали, скорбели, сокрушались с душевной болью – то были в основном близкие и родственники. Позднее от своего уродства Коломан почувствовал себя неполноценным, потому стал избегать людей, а со временем недолюбливать весь род людской. К юной Предславе, которую он однажды, не сдержавшись, взял силою, створив тяжкий грех, отношение его было двояким: её красота ещё сильней подчёркивала его уродство, а это раздражало, оскорбляло, унижало Коломана. Лучше, казалось ему, пусть бы она тоже была хромой, горбатой, кривой – тогда бы всё сравнялось. Но вместе с тем красота королевны, ставшей ему, по сути, невенчанной женой, радовала глаз человечий, люди становились через неё добрей и к нему, уродцу, а с людьми, как бы то ни было, приходилось считаться.
Зато другая угорская легенда – о сказочной птице Турул – сразу пришлась ему по нраву. Бессчётное число раз заставлял он в детстве старую ворожею рассказывать об этой птице, от которой якобы произошли Арпады. Ведь к династии Арпадов – сперва княжеской, а со времён Иштвана Святого и королевской – принадлежал он сам, и в его покоях на стене висело медное изображение Турул – огромная остроклювая птица с гордым видом простирала свои крыла.
Глаз короля сильно устал. Он закрыл и отложил книгу, набросил на плечи кафтан, погасил свечу и по тёмному переходу направился в покои Предславы.
В широкой опочивальне горел камин. Пламя бросало слабые отблески на покрытую персидскими коврами стену и широкую постель. Подойдя к ложу княжны, король остановился. Глядя на юную Предславу, полную лучезарной красоты, вдруг почувствовал он с неведомой ему ранее силой своё безобразие, свою отвратительность, ущербность, никак не мог справиться с этим столь внезапно охватившим его чувством, ощутил в теле своём некое старческое бессилие перед ней, гордой русской княжной.
Овладела им было на какой-то краткий миг злость, лютая, тяжкая ненависть – и к себе, и к ней, и ко всему миру, – словно бы разлилась по телу, горяча кровь, но тут же схлынула и уступила место страху, боязни, смущению.
Будто некая загадочность, неизведанность, непостижимость, всегда таившаяся в русах, с которыми приходилось доселе встречаться Коломану, выплеснулась в полной мере в этой красавице, проступили в ней те самые русские черты, которые Коломан никак не мог понять и объяснить.
Страх и боязнь свою король с трудом сдерживал. Лишь один способ приблизиться к холодной, по сути далёкой, чужой, гордой славянке оставался теперь у него – он должен был сейчас говорить, хоть о чём: об Угрии, о своих делах, о Хорватии. О чём угодно, только бы ушёл, исчез этот позорящий его страх перед женщиной. Тогда и его уродство отодвинулось бы, померкло, истаяло. Коломан знал: вызывая Предславу на откровение, он сделает её ближе к себе, постарается понять, постичь её и в то же время покорить, подчинить, добиться, чтоб и она постигла его мысли, чаяния, чтоб подчинилась ему духовно. Иначе – король ясно осознавал это – никакой близости, ни духовной, ни телесной – между ними уже никогда не будет.
– Уже лежишь? – хриплым голосом спросил он, сев в кресло возле камина. Длинные тонкие пальцы рук его заметно подрагивали. – Холодно и сыро на дворе. Мой горб ноет. О, Кирие элейсон! Грехи тяжкие! Но ничего, скоро настанут тёплые дни, и мы с тобой поедем в Хорватию. Там тепло и прекрасно, особенно на морском берегу. Видела ли ты море, моя любовь?
Предслава отрицательно мотнула головой.
– Увидишь. И клянусь, что ты никогда не забудешь красы моря. Это тебе не жалкое прозябание в Переяславле у твоего дяди в окружении диких куманов.
Коломан нарочно с этаким презрением и небрежностью вспомнил о Мономахе, которого русская княжна уважала гораздо сильнее, чем родного отца. Пусть знает Предслава, сколь он силён, сколь превосходит князя Владимира, раз позволяет себе так говорить. В этом насмешливом тоне черпал он для себя уверенность.
– Как ты смеешь столь неучтиво отзываться о таком великом человеке, как мой стрый?! – Княжна в негодовании отвернулась.
Сколь легко Предслава лишила его всякого преимущества перед ней! На мгновение в душе Коломана вновь вспыхнула злость. Но он усилием воли отогнал её и спокойно повинился перед своей невенчанной женой, стараясь придать своим словам шутливый оттенок:
– Ну, не обижайся. Прости, моя королевна. Я знаю, твой дядя могуществен. Не понимаю только, зачем он отдал Чернигов этому Олегу, ничтожному и глупому человеку, который привёл с собой озверелую орду дикарей?
– А сколько бы людей погубили поганые, если б он тогда не уступил?! – Не приняв этого шутливо-развязного тона, Предслава приподнялась и с недоумением воззрилась на короля угров.
Опять она спорит, не соглашается, опять вызывает в нём злость. Впрочем, сейчас она становится проще, ближе. Даже немного смешна в своей заботе о людях.
Коломан пожал плечами и ухмыльнулся, обнажив верхний ряд зубов, жёлтых и больших.
– Людей? Но достойны ли были эти люди жалости? Ведь они предали твоего дядю и откачнули к его врагу!
Предславе вдруг подумалось, что, окажись Коломан на месте Мономаха, он, наверное, ни за что не уступил бы Чернигов Олегу.
Тем временем король вытянул ноги к камину и, чувствуя с облегчением, что страх и смущение перед этой красавицей вроде начинают покидать его, продолжал:
– Чернигов – большой и славный город. Мне случалось в детские годы бывать на Руси, и я подолгу любовался его красотой. Даже Киев и тот не сохранился так хорошо в моей памяти. Помню только, как покойная мать водила меня в латинскую церковь, а великая княгиня Гертруда говорила, что эту церковь строили германские зодчие и что она, хотя долгие годы живёт на Руси, но приемлет латинскую веру. А ты, моя королевна? Перейдёшь ли ты, наконец, в лоно римской церкви?
– Я православная и слышать более об этом не желаю, – поморщившись, отозвалась Предслава. – Вы причащаетесь опресноками, это тяжкий грех.
– Но подумай о Мадьярии, обо мне, о нашей власти! – Принялся с жаром убеждать её Коломан. – О, Кирие элейсон! До чего же ты упряма!
Вот она, русская душа. Давно ли ступила на угорскую землю, а уже выказывает непокорство, волю, гордость свою. И ничего ведь с нею не поделаешь – не заставишь же силою принимать католичество.
– Я русская княжна, король. И навсегда останусь ею. Запомни.
Коломан промолчал, со вздохом нехотя поднялся с кресла, сбросил с плеч кафтан и остался в белом ночном платье.
«Глупая строптивая девчонка! – подумал он. – Ничего, покоришься мне!»
Он вновь почувствовал в себе силу, но всё-таки что-то ещё удерживало, останавливало его у её ложа. Должен он был сейчас показать ей своё превосходство. Но как это сделать, Коломан не ведал и потому, сев на край постели, стал говорить о том, что первое взбрело на ум.
– Я ненавижу римского папу. Его посланники, епископы и аббаты, не святые люди, а жалкие соглядатаи. Его Христово воинство со всеми этими пустоголовыми рыцарями – один сброд. Даже смешно, что моя мать с детства хотела видеть меня епископом. О, Кирие элейсон! Как бы она удивилась теперь, если бы узнала, что я стал королём!
Куда-то понесло его в сторону, говорил он сейчас будто и не с красивой молодой женщиной, а так, неведомо с кем.
– Но твой отец Геза был королём. – В голосе княжны слышалось удивление. Конечно, она не могла понять короля, который разменивает ночь на пустые разговоры. Откуда ей ведать, что творится в Коломановой душе?
– Мой отец? – Коломан горестно вздохнул. – Он совсем не любил меня. А мать – она готова была молиться Богу до исступления, не замечая, что все монахи вокруг неё, продажные и жирные, как боровы, скрежещут зубами при виде золота. И ещё одного подобного ей человека встречал я – того звали Святославом, или Святошей.
– Святоша! – снова удивилась Предслава. – Он мой троюродный брат.
– Да, бывший князь луцкий. Он говорил: «Один день пребывания в монастыре, в доме Богоматери, лучше, чем тысяча лет жизни в миру. Умереть за Христа – приобретение, а на навозной куче сидеть, подобно Иову, – царствование». Ну их к дьяволу, этих монахов! Почти все они лицемеры и ханжи.
Коломан холодно, через силу рассмеялся.
Нужна уверенность, ещё большая уверенность, но он почувствовал, что страх возвращается к нему. Много сказал он лишнего, и близость между ними, уже было появившаяся, стала вдруг исчезать. Он не знал, как теперь быть, и ощущал растерянность и бессилие.
– Как можешь ты говорить так?! – изумилась Предслава. – Да веришь ли ты в Христа?!
«Господи, да не дьявол ли в душе у него?!» – с ужасом подумала она.
Страх был уже не только у него, но и у неё, – король догадался, и это внезапное открытие несказанно обрадовало его, даже, можно сказать, окрылило. Вот именно, казалось ему, так и надо – чтоб страх был у обоих.
– Верую, моя королевна. Я вижу, ты меня боишься, – ответил он, со скрытым удовлетворением пристально рассматривая красивое бледное лицо Предславы. – Не бойся. Я пусть и не православный, но всё же христианин. Только папу не люблю. Он хочет подчинить Мадьярию своей власти и насаждает в Эстергоме и Пеште епископов-немцев. Тот, что венчал меня хорватской короной, Кресценций, тоже из Рима. Очень хотел, чтоб я ушёл в монастырь, а после, когда я занял престол святого Стефана и умерла моя жена, – чтобы оженился на италийке или на немке. Кирие элейсон! Грехи тяжкие!
– Мне трудно говорить с тобой, – хмурясь, молвила Предслава. – Твои слова кажутся мне богохульными. Хотя отец сказал как-то, что у вас совсем иная жизнь, не такая, как на Руси.
– Да, вы многое взяли у ромеев, которые даже Иоанна Итала, консула философов, заклеймили как богоотступника.
Теперь Коломан уже окончательно ввязался в разговоры, которые мог вести часами, и как будто на время забыл, что рядом с ним лежит женщина, к которой он пришёл сюда вовсе не для того, чтоб вести свои умные речи.
– Ведь Платон и Аристотель – учёные мужи прошлого – были во многом правы, – сказал король.
– В чём же? – насмешливо спросила Предслава.
«Она любознательна и вовсе не так глупа и наивна, как мне казалось», – подумал Коломан.
– В чём? – пожал он плечами. – Ну хотя бы в том, что Земля имеет форму шара. Об этом знал и Виргилий, епископ Зальцбурга, живший триста лет назад.
– Какая ужасная глупость и ересь! Ведь если бы Земля была шаром, люди падали бы с неё!
– Но, моя королева, ведь Землю создал Бог. Он и устроил так, чтобы люди не падали. Знаешь, кто из смертных открыл, что Земля есть шар? Грек Эвдокс Книдский. Он доказал, что при затмении Луны на неё падает земная тень, а раз она кругла, то и Земля наша подобна шару. А Аристотель Стагирит говорит о том, что любой человек может легко убедиться в этой истине. Стоит лишь подняться на гору. На вершине ты увидишь то, что нельзя видеть у подножия.
– Я не понимаю тебя. Всё, что ты сказываешь – ересь. Лучше бы ты не забивал себе голову.
– Вижу, ты далека от всего этого. – По устам короля скользнула снисходительная усмешка. – В самом деле, с тобой нечего говорить о таких вещах. Я дам тебе книги, будешь читать на досуге. Может, что и поймёшь.
Коломан расправил узкие плечи, хрустя суставами, забрался под одеяло и лёг рядом с Предславой. Женщина опасливо отодвинулась от него и сжала руки в кулачки.
Своими речами, которые были совсем не к месту в опочивальне, он, как представлялось ему, показал, хотя бы в этом, своё преимущество перед юной княжной, подтвердил, насколько же он умней её. Наконец-то он почувствовал, что все незримые границы, существовавшие доселе между ним и этой молодой русской женщиной, разрушены. Всем существом Коломана овладела неодолимая похоть, и, не в силах более ждать, он, одолевая сопротивление Предславы, свершил то, что и должен был свершить на брачном ложе.
Затем долго они лежали молча, а после, уже под утро, Коломан понял, что всё-таки не покорил Предславу до конца.
– Скажи, отчего ты столь жестоко расправился со своим братом? – вдруг спросила она.
Спросила – словно ударила чем-то острым, укусила, раздавила вмиг. Коломан, как ужаленный, вскочил с постели, схватил в руку свечу и, хромая, заходил по покою. Лицо его исказила злоба.
– Ты не находишь, что задаёшь слишком смелые вопросы?! – процедил он сквозь зубы.
Страх и смущение перед ней прошли полностью, в душе Коломана проснулась тяжкая ненависть. Как смеет она напоминать ему об этом?! И словно в ответ на его мысли Предслава села на постели, гордо вскинула голову и твёрдо промолвила:
– Я – твоя жена, пусть невенчанная. Я должна знать!
– Ну ладно, скажу. – Коломан немного смягчился. – Альма был красавцем, сильным, могучим, он любил войну, охоту и смазливых девчонок, мне же по нраву была книжная премудрость. Мы с детства не понимали и ненавидели друг друга. Потом, когда я взошёл на престол святого Стефана, верные люди донесли мне, что Альма хочет отнять у меня власть и заключить в монастырь. Что я мог сделать? Поверь, я не желал его крови. Я сохранил ему жизнь. Умертвить брата у меня не было сил.
– Но те, что донесли тебе, они – клеветники! Как может родной брат идти на брата?! – В серых очах Предславы застыл ужас.
– К сожалению, они говорили правду! – коротко отрезал Коломан. – И довольно об этом!
– Лучше убить человека, чем лишить его очей – сего Божьего дара! – воскликнула княжна.
– Нет, это не так! – вскричал Коломан.
Предслава заметила, что по всему телу его прошла мелкая дрожь. Опять охватил его страх, но не перед ней – перед Господом. Кирие элейсон! Правильно ли он поступил?! Но тут же вспомнилось библейское: не спасёт душу тот, кто не погубит её ради земли своей.
– В Ромее, – дрожащим голосом вымолвил король, – ослепление всегда заменяло смерть. Это гуманней, чем смертоубийство. Я не обидел Альму, я только защитился от него. Знаю: это великий грех. Но за моей спиной стояло всё моё королевство, все люди, которыми мне надлежало править: и мадьяры, и славяне, и печенеги, – варвары, от которых можно ждать чего угодно. Сколь великие горести выпали бы на долю моих подданных, пойми, возлюбленная моя княжна! Альма бы не поддался никаким уговорам, не отступил, он упрям и пролил бы чью угодно кровь. Я должен был охранить себя и своё королевство от его притязаний.
Он с удовлетворением ощутил, что в голосе исчезла дрожь и прозвучала холодная беспощадная твёрдость.
– Верно, тебе было нелегко. Но хватит об этом. Ложись. – Предславе вдруг стало жалко Коломана.
«Воистину, как мог он поступить иначе, – подумала она. – Дядя Владимир вон тоже, говорят, неправо содеял с ханами Китаном и Итларем – роту порушил, позволил убить их».
Превозмогая себя, Предслава улыбнулась, протянула руки и обхватила Коломана за плечи.
– Я не осуждаю тебя, нет. Слишком жесток бренный наш мир.
Коломан вдруг расплакался, как ребёнок.
Кирие элейсон! Как верно она сказала! Перед глазами короля возник Альма, ещё младенец, тихонько попискивающий на руках у матери, и ему стало невыносимо жалко загубленного брата. Вытирая рукавом платья глаза, он с сомнением проговорил:
– А может, мне надо было идти в епископы? Как спокойно и тихо я бы сейчас жил! Никто бы не покушался на мою жизнь. Может, прав Святоша и права была моя мудрая мать? О, Кирие элейсон! Грехи тяжкие!
– Успокойся. На всё воля Божья. – Предслава коснулась подбородком его плеча. – Верно, Господь решил, что лучше бы ты стал королём и… жил со мною.
Коломан мало-помалу отошёл от переживаний и, чувствуя, как белокурые распущенные волосы княжны приятно щекочут ему спину, улыбнулся. Повернувшись на бок, он попросил:
– Моя королевна, у тебя нежные ласковые руки. Огладь мне спину, может, она перестанет ныть.
В этот миг он ощутил по отношению к ней нежность и доверие; он знал теперь точно: она никогда не позволит себе даже в мыслях посмеяться над его уродством.
Предслава осторожно провела ладонью по Коломанову горбу. Король прикрыл от удовольствия веки и наконец-то почувствовал облегчение в душе и в теле.
И снова свершили они то, что и должны были сделать муж и жена. После молодая женщина стала расспрашивать о посольстве, затем Коломан рассказывал ей о прочитанных книгах и о ведьмах. Сказки о нечистой силе пугали Предславу, она крепче прижималась к королю, а в конце концов, уже на рассвете, уснула в его объятиях, безмятежно и крепко, и снились ей родные русские холмы, лес за Днепром, широкие луга, озеро в лёгкой серебристой дымке.
