Глава 39

Спустя несколько дней Мстислав, распрощавшись с отцом, покинул Переяславль.

Выехав из Княжеских ворот, он остановил коня на развилке дорог, обернулся и долго смотрел на город, на мощные стены, на хижины бедняков, на иудейское кладбище, на изрядно поредевшую в последние годы дубовую рощу, тянувшуюся вдоль глубокого оврага. Всё-таки Переяславль оставался для Мстислава чужим, далёким городом, ничто при взгляде на него не волновало душу, с ним не было связано у молодого князя никаких воспоминаний. Просто стоит на земле город – крепкий, могучий, несокрушимый, неприступный, каких на Руси десятки, сотни, со своими церквами, соборами, детинцем, пристанью. Нет, не хотел бы Мстислав здесь княжить. Уж лучше в Новгороде, на необозримых просторах, среди горластых гордых словен, непокорной чуди, тихой еми.

Из Княжеских ворот Переяславля шли две дороги, одна – мимо дубовой рощи к монастырю Святых Бориса и Глеба на Альте, основанного покойным князем Всеволодом, другая – узенькой ленточкой бежала за окоём до самого Чернигова. Мстислав уверенно направил коня на вторую дорогу. Путь до Чернигова был неблизкий, ехать приходилось с частыми остановками – того требовала княгиня Христина, у которой от тряски в крытом возке сильно болела и кружилась голова.

Дорога пролегала мимо полей, перемежающихся с густыми перелесками из сосны, дуба, липы, бука, иногда вблизи мелькали небольшие, покрытые ряской болотца и узенькие речушки.

За Городком-на-Остёре – крепостью, которую князь Владимир обнёс каменными стенами, потянулись владения Святославичей. Край этот обезлюдел, пришёл в упадок после долгих лет беспрерывных войн, редко на пути встречались отстроенные обжитые деревеньки и сёла, а многие поля были неухоженны, не вспаханы, лишь трава да чертополох росли на их бескрайних просторах.

С болью смотрел Мстислав на пепелища, заброшенные полуземлянки, голые, будто мёртвые, поля, многочисленные кресты у обочин – здесь схоронены были безвестные люди – ратаи, ремесленники, купцы, чьи останки находили проходящие мимо странники.

Иногда вдали Мстислав замечал желтеющие скелеты – людские, конские, коровьи. Ему становилось как-то не по себе от этой картины, напоминающей о бедах и страданиях, и следующим утром, после тревожной ночи в воинской веже, он оставил жену под охраной дружинников и с несколькими гриднями выехал вперёд.

Ближе к Чернигову участились деревни, больше стало попадаться на пути крестьян с косами и вилами, уже не было здесь ни могил с крестами, ни заброшенных полей.

Вскоре впереди показался берег Десны. Стоял ясный солнечный день, и голубизна неба отражалась праздничным неповторимым ярким цветом на удивительно ровной, чистой речной глади.

На глаза Мстислава навернулись слёзы – на этих берегах прошло его счастливое безмятежное детство.

Вот здесь, у брода, они с братьями Изяславом и Ярополком любили кататься на лодках, ловили рыбу, прятались в густых камышах у берега, состязались в стрельбе из лука, а вон там, вдали, плавали через реку, несмотря на строгий наказ матери, запрещающей им перебираться на левобережье. Не боялись ни степняков, что столь часто тревожили окрестности Чернигова, ни материнского гнева, ни подзатыльников дядек и мамок…

Миновав переправу через Десну, Мстислав выехал к устью Стрижени – маленькой речушки, возле которой темнели окружённые деревянным тыном ремесленные слободы Чернигова. Когда-то, в давнее уже лето, отец Мстислава поджёг этот тын и избы подола во время осады мятежного непокорного города, не желающего принимать его к себе на княжение. Чем-то был Чернигов сродни Новгороду, тоже жители его славились гордостью, вольнолюбием, необузданностью.

Через широкие ворота с каменной надвратной церковью Мстислав въехал во внутренний город. Здесь по соседству с боярскими и княжескими хоромами возвышался собор Спаса – этот удивительный, ни на что не похожий памятник величия человеческих рук и человеческого духа. Давно не видевший собора молодой князь невольно залюбовался его красотой и нарядностью.

Не такой большой и многоглавый, как Киевская София, более простой и строгий, без наружных галерей, собор Спаса всё же поражал и зачаровывал своими оранжево-розовыми цветами, искусным поребриком на стенах и некоей особой утончённостью. Перед главным входом, который вёл в западный притвор храма – нартекс, был сооружён мраморный портик с аркой. По обе стороны от входа высились островерхие башни, украшенные искусным каменным орнаментом. Башни словно были перенесены сюда из детской сказки – выглядели они какими-то хрупкими, игрушечными. Стены их украшала роспись, уступы ниш и проёмы окон подведены были яркой чёрной краской, а купола башен – не полукруглые или шеломовидные, как у иных соборов, – были сделаны в виде устремлённых ввысь конусов. На остриях их ослепительно сияли золотые кресты – башни, казалось, врезались в небо.

Окна в башнях и нартексе, узкие и высокие, забраны были железными решётками. Своды башен завершались сверху чётко очерченными рядами полукружий-закомар.

Из-за башен выглядывал главный купол собора. Большой, полукруглый, расположенный на толстом мощном барабане, он чем-то напоминал воинский шлем-мисюрку.

Мстислав с раннего детства знал собор Спаса до мелочей, любил в нём бывать и на молитве, и при приёме отцом, тогда ещё князем черниговским, иноземных послов. Он с улыбкой вспоминал, какое действие оказывали на него речи отца, всегда полные глубокой мысли, спокойные и убеждающие; он, маленький, гордился своим отцом, столь знаменитым во всём мире, старался подражать ему в каждой мелочи, хотел быть похожим на него и огорчался, что так мал ростом, хил, слаб и худ.

Со слезами на глазах представлял себе Мстислав внутреннее убранство храма, ряды высоких массивных колонн, ярко горящие лампады и хоросы, крестильню с мраморной резной купелью, святых и апостолов в разноцветных ромейских одеяниях на иконах. Почему теперь этот прекрасный собор и весь этот родной и близкий его душе город, где прошло его детство, принадлежит другому, ничтожному князю Давиду, его двоюродному дяде, вовсе не достойному столь высокой чести, человеку, которому более всего подошла бы монашеская келья?!

С трудом отогнав тяжёлые навязчивые думы, Мстислав поднялся по крутой винтовой лестнице на украшенные дивными фресками хоры. Выслушав обедню, он через крытый переход направился в хоромы Давида.