Глава 37

Над Киевом плыл скорбный тяжёлый колокольный перезвон. Стаи испуганных голубей кружили над крышами теремов и башен. Звонили и в Софии, и в Десятинной, и на Подоле. Мстислав, хмурясь, переглянулся с Христиной.

– Верно, стряслось что. Наперёд поеду сведаю. – Князь велел остановиться, вышел из возка и лихо вскочил на подведённого гриднем белого иноходца.

Вздымая пыль, он пустил коня галопом через Подольские ворота. Круто остановил, развернувшись, у новгородского подворья.

– Воевода Ян помер, – пояснил холоп-конюх, беря под уздцы Мстиславова скакуна и помогая князю сойти наземь.

Стряхнув с зелёного, саженного жемчугами вотола пыль, Мстислав задумчиво огляделся. За каменной стеной подворья скрипели телеги, спешили гонцы, слышались приглушённые голоса. Оживления не было – город скорбел, поражённый горестной вестью. В голову Мстислава полезли мысли о бренности сущего и ничтожности земных помыслов. Тряхнув головой, словно прогоняя прочь высокие думы, он коротко отрезал:

– Я к Нестору, в Печеры, – и, перехватив у холопа повод, поспешил за ворота.

…Мстислав с Христиной приехали в Киев из Переяславля, где гостили у князя Владимира. Как раз незадолго до их поездки на юг по Руси прокатились грозовые известия о набеге половцев Боняка. Степняки, после трёх лет затишья, опять напомнили о себе. Они стремительно ворвались в Русское Поднепровье и, грабя, убивая, угоняя в полон, сжигая, смерчем пронеслись по киевскому правобережью. Сил у поганых, правда, как узнал позже Мстислав, было немного. Скорее походил этот набег на разведку, чем на большое нашествие. Чувствовалось, что степняки постепенно отходили от разгрома на Молочной, примеривались, пробовали с предельной осторожностью браться за старое и словно бы ждали, что предпримут русские князья в ответ. Так ли уж крепок их соуз, утверждённый клятвами в Витичеве и Долобске?

На сей раз Святополк обошёлся без помощи Мономаха и черниговских князей. Не будучи сам любителем войн, он, как рассказали Мстиславу скорые гонцы, выслал против половцев троих знаменитых воевод – Яна Вышатича, его брата Путяту и Иванко Захариича Козарина, поручив последнему общее начало над войском. Старец Ян, которому стукнуло аж девяносто лет, уже не то что воевать – сидеть на коне не мог, его пришлось привязывать к седлу, и так он ехал впереди рати, едва живой. Но, видя перед собой прославленного полководца, стяжавшего за долгую жизнь великую славу, каждый ратник ощущал в душе подъём и проникался верой в грядущую победу.

Иванко Захариич далеко в степь выслал сторожевые отряды торков и берендеев и вскоре уже знал, что вражьи орды рыщут под Заречском. Русы повторили хитрость, не раз испытанную в сражениях с кочевниками: обойдя Заречск с юга, они нежданно ударили половцам в тыл.

Отрезанные от степи, орды оставили захваченный полон и бросились бежать через брод. Несколько часов длилась яростная погоня, во время которой не один воин обрёл смерть. Лишь немногие из поганых сумели прорваться в степи, неся в станы Боняка и Шарукана вести о силе и многочисленности русского воинства.

…В Киеве Мстислав хотел поподробней разузнать о походе. Потому, собственно, и направил он стопы к Нестору в Печеры. Думалось, покойный Ян успел рассказать монаху, закадычному своему другу, об этой оказавшейся последней для него битве.

Скорбь читал Мстислав на лицах встречных киевских отроков и гридней. Яна в дружине любили за честность, прямоту, открытость, ценили за удачу и былые победы. Был он не чета кознодею Путяте, своему младшему брату, да и сам великий князь Святополк редко когда мог явить великодушие и доброту. Ян словно был вынесен из далёкой, давно ушедшей в прошлое эпохи, наполненной ратными подвигами и великими трудами созидания.

Стоял жаркий июньский день. В густой зелёной траве стрекотали кузнечики. Было необычно безветренно, как перед грозой, душно, парило, по пыльному лицу Мстислава градом катился пот. Князь оставил коня на монастырской конюшне, прошёл через чугунную резную ограду к сложенному из плинфы пятиглавому собору Успения, миновал трапезную со строгими колоннами. По крытому переходу, приятно прохладному после жары, он проследовал к Ближним Печерам.

Собственно, уже это были далеко не утлые, вырытые первыми иноками гроты – стояли здесь большие дома, украшенные перевитью, широкие длинные ходы вели в просторные галереи и подземелья, к обильным одринам и бретьяницам, а жилище игумена походило скорей на боярские хоромы, нежели на убогую келью отрёкшегося от мира монаха.

Пройдя ещё через одну чугунную ограду и спустившись по крутой каменной лестнице в Ближние Печеры, Мстислав вскоре оказался возле кельи Нестора.

Нестор, облачённый в чёрную рясу с куколем, уже упреждённый о высоком госте, встретил князя у двери своего покоя. Был он мал ростом, очень худ – видно, сказывалась суровая иноческая жизнь с постами и молитвами, – не так уж и велик летами, – наверное, доводился ровесником Мстиславову отцу, – но выглядел как глубокий старец. Всё лицо знаменитого летописца покрывали бесчисленные морщины, а долгая ухоженная борода была совсем седой. В глубоко посаженных тёмных очах Нестора угадывались живость ума, пытливость и честность.

Отвесив князю глубокий поклон, монах промолвил: «Здоров будь, княже» – и провёл его в келью.

– Вельми опечален я кончиной старца Яна, – вздохнул он. – Вот написать про него измыслил. – Монах указал на лежащий на столе лист пергамента. – Без малого двадцать лет помогал он мне рассказами своими летопись вести. Никто, как он, не умел о походах, о сечах лютых сказывать. Жизнию своею подобен Ян был древним праведникам. Добрый был человек.

Мстислав хотел расспросить о битве у Заречска, но мысли его довольно неожиданно потекли совсем в иную сторону.

– Вот ты, Нестор, молвил, будто Ян, упокой Господь душу его, праведником слыл. А как тогда его поход в Белоозеро? Помнишь, как смердов посекли ратные по его велению? А как волхвов казнили?

– Да, был грех на душе его, грех тяжкий, – со скорбью сказал Нестор. – В последние лет пять дня не проходило, чтоб не каялся Ян в свершённом. Но что поделаешь – княжий приказ был покарать смутьянов. А ведь смерды – они вопреки заповеди Христовой о смирении поднялись тогда, стали дома жечь, бояр грабить. Не по-божески то. Да что говорить?! Любой человек грешен, княже. Вот, гляди, как писано. – Нестор достал из большого ларца свиток, развернул его и прочёл: – «Все рождённые на земле первому человеку подобны образом и все равную с ним страсть приняли, ибо, увидев красоту запрещённого плода, не удержался он, и ослушался Бога, и был порабощён страстями. Когда создан он был, то не имел на себе порока, как Божие создание: Господь Бог наш, взяв прах земной Своими руками чистыми и непорочными, создал человека благого и исполненного добром, но он, из грязи созданный, возлюбил земное, за наслаждениями земными погнался, и наслаждения сии овладели им, и с тех пор страсти владеют родом человеческим, и к новым наслаждениям стремятся люди, и побеждаются ими всегда».

Мстислав нахмурил чело. Мог бы и не читать ему монах про страсть. Все теперь пишут: и монахи, и князья, и бояре. Вон отец, князь Владимир, как сказывал перед его отъездом? «Возвращайся-ка поскорее, сынку, в Переяславль. “Поучение чадам”, писанное мною, честь буду. И тебе, Мстиславе, польза, и мне, старику, отрада».

– Говоришь ты, человек Божий, – снова обратился Мстислав к Нестору, – что грешны мы, люди, что страстям подвержены, что зло творим. Выходит, зло на земле от людей исходит?

– Много думал о сём я, княже, – ответил Нестор. – И открылось мне, что окромя того зла, кое насылают на людей бесы, есть ещё зло иное – деяния лихого человека. Лихой человек, усердствуя злому делу, хуже беса, ибо бесы Бога боятся, злой же человек ни Бога не боится, ни людей не стыдится. Вот, к примеру, Святополк Окаянный, выродок из княжьего рода, – ни Бога, ни дьявола не испужался. Токмо ведь Бог даёт власть кому хощет, и не в силах лиходей противиться Господней воле. Вот и не допустил Всевышний власти Окаянного над Русской землёй.

– А дьявол? Дьявол мог ли помочь Окаянному? Али бесы?

– Бесы не ведают мыслей человечьих, – снисходительно улыбнулся монах. – Они токмо влагают в человека лихие помыслы, тайны его не зная. Лишь Бог единый ведает помышленья человечьи. Бесы же не знают ничего, ибо немощны они и скверны видом. Но есть в мире, княже, и иное: несчастья разные, что постигают людей, как то: набеги иноверных, прузы, неурожаи, голод. То Бог гневается на людей и карает их за грехи. «Обращу праздники ваши в плач, а песни – в рыдания», – сказано в Библии. Так сокрушает Всевышний наглость гордыни людской.

– Что ж, Нестор, по-твоему, зверства, погаными на Руси чинимые, не по попущению Божьему творятся, но по Божьей воле? – удивился Мстислав. – Богохульство в твоих речах вижу. Зрел ли ты хоть един раз, как дома пылают, как христиане гибнут, как дети безвинные, стойно агнцы закланные, под саблями половецкими смерть обретают, как гонят измученных, верёвками повязанных русских людей по степи?! Кровь стынет в жилах от сего! Что ж, Бог, выходит, зол на человека?!

– Не дерзай, княже, и молвить, будто ненавидимы мы Богом! – с жаром воскликнул Нестор, всплеснув руками. – Поганые суть батоги Божьи! Попуская набеги поганых, тем самым наказует Господь людей за лихие дела! И праведно се, и достойно, что бываем мы караемы! Насылая на нас ворогов, Господь добра великого нам желает, ибо посылает нам испытание, дабы закалить людей. Без невзгод, без жертв, без испытаний тяжких веры у человека не будет. Токмо аще наказуемы будем, будем веру иметь!

Доводилось и мне взирать на жестокость сыроядцев. Единожды напал Боняк на монастырь наш, мнихов многих перебил, собор разграбил. Но не гнев – скорбь в душе моей се злодейство вызвало, скорбь о людях русских, в страстях погрязших! Погляди, княже Мстислав: в церквах пусто, а на игрищах – толпы, в храмах – безмолвие, а в домах – трубы, гусли, скоморохи!

– А дитя малое, неразумное? Его-то за что карать? В чём его грех? – Мстислав недоумённо пожал плечами.

– Богу виднее, княже, чем нам с тобою, кого карать, кого миловать. Может статься, Господь заранее дитя се для жизни небесной назначает, вот и прибирает к Себе душу его.

– Но ведь ты сам пишешь, Нестор, что надобно оборонять землю Русскую от поганых. А аще насылает поганых Бог, то, получается, биться с ними – богопротивно? Али неправедно я мыслю? Может, убивая ворога, человек смывает с души грех? И стало быть, посылая половцев, Бог дарует нам право душу свою спасать?

– Нет, княже! – решительно возразил Нестор. – Убийство само по себе – грех. Сказано ибо в заповеди Божьей: «Не убий». Искупает грехи человек покаянием, молитвами, милостынью. Борьба же с погаными лишь закаляет человека, делает его крепким в вере. Чрез испытания человек исполняется веры и потому обретает путь к спасению.

Мстислав с сомнением качал головой. Всё-таки, казалось ему, заблуждается монах. Не может Бог потворствовать вершимым половцами злодействам.

Нестор бережно свернул густо исписанный свиток, перевязал его шёлковой лентой и положил обратно в ларец.

– Хощу тебя вопросить о походе нынешнем, – прервал воцарившееся молчание Мстислав. – Успел ли Ян поведать тебе о нём?

– Да, сказывал Ян о походе. Токмо вельми стар он был, может, чего и не углядел очами своими. Я с его слов записал, но, верно, тебе лучше б кого иного вопросить. Жду как раз ближнего боярина великокняжеского, Туряка. Сей боярин – вельми большой любитель разного чтива. Он в сем походе был, потому, мыслю, ты ему рад будешь.

– Туряк? – Мстислав сердито сдвинул брови. – Не он ли в ослеплении князя Василька повинен? Не он ли в Новом городе крамолу ковал? Пристойно ли мне с таким человеком водиться?

– И всё же, мыслю, княже, выслушай его. Чтоб истину познать, и худых, и злых, и добрых – всех надобно разуметь. А вот, верно, и боярин жалует. – Услышав топот ног, монах выглянул за дверь. Спустя несколько мгновений в келью, низко согнувшись, ибо дверной проём был невысок, вошёл Туряк. При виде князя он остолбенел от неожиданности, но тотчас же совладал с собой и низко поклонился.

– Полихронион, княже Мстислав Владимирович!

– Здравствуй и ты, – холодно отозвался Мстислав.

– Дозволь, княже, вопросить мне мниха Нестора.

– Что ж, вопрошай, – с полной презрения усмешкой ответил молодой князь.

– Дай мне, Нестор, «Житие Феодосия». Сам великий князь Святополк Изяславич повелел мне принести ему труд сей.

– Возьми, боярин. – Нестор достал из ларца и протянул Туряку один из свитков.

– Ещё дай «Изборник» Святославов. Сказывают, занятная книжица.

– Особо ценно в сем «Изборнике» сочинение «Об образах» ромея Георгия Херобска. Почитай на досуге. – Нестор положил перед Туряком толстую книгу в обитом медью окладе.

– А теперь, боярин, – с трудом пересилив себя, вежливо попросил Мстислав, – скажи-ка нам, как с погаными бились вы у Заречска.

– Как бились? – Туряк улыбнулся. – Сперва отрядили в степь сторожу из торков и берендеев. Мне поручил воевода Иванко начало над нею взять. Торки с берендеями степь ведают, яко персты свои, княже. Умеют укрываться в траве, ползти бесшумно. Нюх у них на ворога. Выслал я ближе к Заречску сакмагонов – так называют они пеших лазутчиков – и с ними послал торчина Метагая из киевской нашей дружины. Метагай, бестия лукавая, узрел, где лагерь половецкий, я воеводе передал, а потом уж мы на них нагрянули, яко гром небесный. Рать у поганых невелика была. Послал Боняк нынче на Русь токмо своих солтанов, сам не пришёл. Гнали мы их чрез брод и дальше по степи гнали, пока кони наши не устали. Немногие поганые ушли. Полон большой воеводы взяли, наших пленников освободили. Всё как обычно.

– Ну что ж, боярин. Благодарю тебя за рассказ. – Мстислав поднялся. – Ступать мне пора. Уж вечереет.

Князь попрощался с Нестором, вышел из кельи, сел на подведённого служкой коня и поскакал на своё подворье.

Встреча с Туряком напомнила ему о своих новгородских недоброжелателях. Вроде попритихли они после прошлой его поездки в Киев, но Мстислав опасался, как бы в его отсутствие снова не начались в городе беспорядки. Правда, народ вроде пока стоит за него. Но кто знает, что будет через неделю, месяц, два? Люд в числе непомерном страшен, дик, он подобен морю, кое по воле ветра вдруг начинает волноваться, становится клокочущим, яростным, неистовым, всесокрушающим. Судьба правителя подобна судьбе корабля – успеет он пристать в тихую гавань, сумеет выждать, пока утихнут страсти, уймётся стихия, – тогда снова поплывёт покорять морские просторы; не сумеет, не успеет – тут ему и погибель. Величие, ум державный – в умении предугадывать, предусматривать, предотвращать, выжидать, а когда приспеет пора – выказывать и твёрдость, и решимость, и смелость. Труден, ох как труден путь правителя!

В этом Мстислав убедился на собственном своём опыте – с двенадцати лет довелось ему княжить в Новгороде. Чего только не было! И бунты были, и рати, и переговоры, и суды – всё разве упомнишь?! Но всё-таки Мстиславу казалось: чего-то он ещё недопонимает в жизни, не хватает ему для полноты величия, для полноты власти некоего высшего смысла. Вот Нестор говорит: путь к спасению лежит только чрез покаяние, чрез молитву. А как же тогда стремление к славе, к успеху, разноличные земные дела? Всё это бренно, суетно, всё исходит от Бога: как Он порешит, так и будет. Любые деянья человечьи – ничтожны. Живи себе, кайся, большее – не в твоей власти, не в твоих силах, а в силе Божьей, во власти Божьей.

В смятении воротился Мстислав в свои хоромы. Здесь ожидала его княгиня Христина, только что пришедшая с вечерней службы из собора Софии. Величавая нарядность собора не столько восхитила, сколько удивила молодую женщину. Привычная у себя на родине, в Швеции, и в Новгородских землях к простоте и строгости, Христина усматривала в красочном многоцветье главного храма Руси нечто языческое, крамольное, еретическое. От яркости красок у неё аж рябило в глазах.

Мстислав рассеянно выслушал жену, в недоумении пожимающую плечами и не понимающую, как можно во славу Христа выстроить такой храм, внутри которого рядом со святыми изображены сцены охоты и скоморохи. Неожиданно он ответил невпопад:

– Здесь, Христинушка, важней всего желанье княжеское. Вот не пожелал бы мудрый князь Ярослав, и не было б собора.

Он сам тотчас же пожалел, что сказал такие слова. Но ничего не поделать – каждый глядит на мир со своей колокольни.

– Мыслю, черниговский собор Спаса боле тебе по нраву будет. Но о том после, княгинюшка. На обратном пути в Новгород побываем у стрыя Давида. А назавтра воротимся в Переяславль, к отцу. Вельми просил он.

Христина молчала и покорно кивала головой.