Глава 31

Велемир приехал в Переяславль через несколько дней после возвращения из Киева Мономаха. Снег, столь внезапно выпавший, к тому времени успел было немного подтаять, но нежданно ударил крепкий морозец, земля покрылась плотной ледяной коркой, и путь для молодого дружинника вышел неприятным и долгим. Конь поминутно скользил по льду, ржал и упрямился, не желая слушаться всадника. Велемиру пришлось немало попотеть, прежде чем он наконец добрался до Переяславля.

При виде Епископских ворот детинца с надвратной церковью Святого Феодора юноша устало вздохнул, вытер с чела пот, стряхнул снег с кожуха, спешился и повёл коня в поводу.

У ворот его внезапно окликнули. Со сторожевой башни по крутой лестнице сбежал обрадованный Олекса.

– Велемир! Слава Христу! Наконец-то! Заждались тебя! – воскликнул он, заключая друга в объятия.

Велемир, будучи рад не менее Олексы, улыбался и тряс его за плечи.

– Вроде ты совсем уж здоров, – смеялся Олекса. – Чую силушку в дланях. Вон как схватил – не вырвешься!

– Божьей милостью, – отвечал довольный Велемир. – Ну а ты как тут, друже? Под Меньском-то славно повоевал?

– Навоевались, куда уж боле. – Олекса вдруг нахмурился и сокрушённо махнул рукой. – Меньск так и не взяли. Два месяца под градом стояли. А переветник Путята, видать, со Глебом всё ж таки сговорился.

– Скажи, Олекса, а Ходына-певец? Разве ж не добрался он до Переяславля, не принёс князю Владимиру весть о сговоре сем предательском? – с недоумением спросил Велемир.

– Как же, Ходына давно уж в Переяславле, и князю всё он рассказал, как ты и велел. От него и мы о тебе проведали.

– Стало быть, исполнил Ходына обещанное? Ну так чего ж князь Владимир не помешал Путяте со Святополком? Отчего рать на них не послал? – ещё сильней удивился Велемир.

– Не ведаю, друже, – с простодушной улыбкой пожал плечами Олекса. – Верно, не столь просто было ему.

– А Ходына? Так ли всё сказал? Не может такого быть, чтоб князь Владимир ничего не створил супротив Святополка!

– Не хощет Владимир войны, друже Велемир. Так думаю. А впрочем… Ты бы лучше с Ходыной о сём побаил. Он поболе моего в державных делах разумеет.

– Где ж сыскать Ходыну? – спросил Велемир.

– Да недалече отсюда. У купца Ждана на пристани живёт он. Но там, верно, ныне его нет. Целыми днями в корчме он люд простой песнями услаждает.

– Что ж, пойду, сыщу его.

Велемир передал поводья одному из отроков, круто повернулся и направился обратно к Подолу.

Олекса окликнул его:

– Куда ты, друже! Постой, у воеводы отпрошусь, вместе пойдём!

Покинув, с разрешения воеводы, детинец, Олекса догнал Велемира близ маленькой утлой корчмы, над дверью которой на вбитом в стену крюке висел надтреснутый глиняный кувшин.

Распахнув дверь, Велемир шагнул в освещённую тонкими свечами горницу. Олекса, идущий следом, подошёл к корчмарю, достал из сумы несколько медных пластинок-кун и попросил накормить его и Велемира доброй едой. Меж тем Велемир жёстко, исподлобья оглядел всех обитателей корчмы. Заметив в дальнем тёмном углу скромную фигурку певца Ходыны, он не спеша направил к нему стопы.

Ходына черпал ложкой из деревянной миски горячие щи. Видно было, что песнетворец голоден – ел он жадно и быстро.

Увидев Велемира, он улыбнулся, отложил ложку и, сверкнув своими крепкими белыми зубами, спросил:

– Ну, друже, выходила тебя дщерь боярская? Раны тяжкие свои залечил?

– Благодарение Господу, певец, – сухо отозвался Велемир. – Искал тебя.

– Вижу, что искал. Верно, вопросить хощешь, всё ли исполнил я, как обещал? Поклясться готов на кресте святом – слово в слово сказанное тобой князю Владимиру передал.

– Да так ли се? – подозрительно прищурил око Велемир. – Верно ли?

– А ты князя спроси, коли мне не веришь. – Ходына обиженно отвернулся.

– Не обижайся, песнетворец, – раздался за его спиной звонкий глас Олексы. – Велемир всё выведать хощет, почто князь Владимир, прознав от тебя о сговоре лихом, ничего супротив сего не содеял.

– Ты бы потише о таком баил, друг Олекса. – Ходына опасливо огляделся по сторонам. – Садитесь-ка лучше, други, да послушайте, что скажу.

Он жестом поманил Велемира и Олексу к себе и тихо, вполголоса заговорил:

– Не хощет Владимир воевать с родичами своими, хощет всех князей супротив поганых повернуть. А Святополк – большая сила, великая. За ним, почитай, Волынь вся стоит, ещё и Туровская земля, и Берестейская, и Побужье. Окромя того, ляхи и угры.

Ходына замолчал, задумчиво провёл ладонью по челу и продолжил совсем уж по-учёному:

– Владимир – муж державный, разумеет се лучше нашего. Разумеет он и то, что власть всегда на человечьей крови зиждется. И принести кого-нибудь в жертву ради покоя в державе – тебя, к примеру, Велемир, – для него хоть и не пустяк сущий, но дело вполне привычное.

– А ну, не наговаривай на Владимира! – Велемир вдруг вскочил со скамьи, схватил песнетворца за грудки и с силой притянул его к себе. – Не позволю князя порочить! Он не потерпел бы, чтоб меня убили безнаказанно! Князь Владимир дружину свою любит! Каждого ратника – и старого, и младого – привечает, угощает в доме своём, любому человеку всегда рад, любого оберегает от напасти! Напрасно, певец, понадеялся я на твоё слово! Ложь молвил ты князю Владимиру!

– А ну, пусти! – Ходына вырвался и, гневно посверкивая зелёными своими глазами на искажённое яростью лицо Велемира, молвил уже с жаром, распалясь: – Что, на твоём Владимире свет клином сошёлся?! Может, он и получше Святополка будет, а вот посади его в Киев на стол, и что?! Бояре перестанут кабалить чёрный люд?! Тиуны не будут дани взимать?! Виры общинам-вервям не уплачивать?! Голода не будет?! Неурожаев?! Может, свет белый перевернётся?! Али, как волхвы бают, земля Русская на Греческой станет, а Греческая – на Русской?! В поход Владимир супротив поганых ходил – благое деяние, да не он один со своей дружиной на Молочной рубился! И иные князья такожде. Да что князья – народ русский поднялся на поганых, простые люди – гончары, кузнецы, ратаи! А не подымись народ, не хоронился бы Шелудивый Боняк ныне по степям, не зализывал бы раны волк Шарукан, но рыскали бы они по земле Русской и сёла и нивы наши огню обрекали!

Велемир, полагавший, что ко князьям все должны относиться не иначе как с почтительностью, вспылил, взялся за меч со словами: «Как смеешь князей порочить!» Попытался наброситься на певца, но тут вмешался Олекса.

Схватив Велемира за запястья и загородив от него Ходыну, он твёрдо, с уверенностью сказал:

– Не тронь Ходыну! Ему, песнетворцу, более, чем нам, ведомо, где на земле правда. Зря кипятишься, друже Велемир. Много ли ты в жизни повидал, чтоб других судить? Многому ли научен? Что ещё умеешь, кроме как мечом махать? Я так скажу: не одно лето жил я подле князя Мстислава в Новгороде, знаю – лучше он и отец его иных правителей будут, умней. Но правду Ходына изрёк: они, князья, люди державные, а для державы один человек – песчинка. И я песчинка, и ты, и Ходына. Что, мыслишь, летописец о нас с тобой писать станет? Нет, не о нас – о них, о князьях, потому как где князь, там и держава, Русь. А мы кто? Ну, были, умерли.

Видя, что Велемир растерялся, Олекса с жаром заключил:

– Не обманул тебя Ходына. Ибо боярин Мирослав при том разговоре был, он мне после сказал, чтоб никому о сих делах не болтал. И я тебе то же говорю: молчи, не поминай ни о торках, ни о Путяте, ни о Туряке. Придёт час, всё на свет божий выплывет, за всё лиходеи получат. Но покуда – ни слова о сём! Христом Богом заклинаю!

Велемир тяжело вздохнул, с виноватым видом подступил к Ходыне, дружески хлопнул его по плечу, тихо промолвил:

– Извини, друг, погорячился. – И не обращая уже более ни на кого внимания, вышел из корчмы.