Глава 23

– Княже, ведь брат он тебе родной! – убеждал Путята Давида Всеславича. – Пригоже ли ратиться? Великий князь Святополк мира хощет. «Что ж то будет, – молвил, – коли братья Бога забудут и кровь проливать почнут?!»

– Нет, воевода! – резко, со злостью в тёмных очах перебил Путяту Давид Всеславич. – Глеб волости, погосты мои пожёг. Проучить его надобно крепко. Вот полоню, в поруб его брошу!

– Княже! – всплеснул руками Путята. – Грех се! Что люди подумают?! Скажут: как так? Родного брата – и в поруб!

– Брось, Вышатич! – гневно прикрикнул Давид. – Когда вы со князем Святополком Ярослава Берестейского в порубе сгноили, не думали, кто там чего скажет?! Али когда Васильку очи вынули?! Вижу, лукавое ты измыслил!

– Да что ты, княже! Какое лукавство?! Как лучше, миром хощу порешить. – Воевода с беспокойством смотрел на гневавшегося полочанина. – Кровь людскую жалею.

– А когда на Волынь ходил, не жалел, потоками кровь проливал?! – презрительно осклабившись, выпалил Всеславич.

– Тогда по-иному не мочно никак было. Ныне же – совсем иное дело. Глеба припугнём, он и смирится.

– Плохо знаешь Глеба, боярин. Упрям он и твёрд. Нелегко одолеть его будет.

Так ничего и не добившись, Путята огорчённо вздохнул и развёл руками.

…Осада без особого успеха продолжалась весь сентябрь. Воины обстреливали друг друга стрелами, иногда осаждающие подводили к воротам туры, но защитники всякий раз умело отбивались, и союзники с уроном возвращались обратно в лагерь. Киевская рать – та вовсе стояла без дела, воины скучали и уже мечтали поскорее разойтись по домам.

Олекса всё чаще впадал в отчаяние. Где же обещанные сечи, схватки с врагом?! Почему они топчутся под стенами этого злосчастного Меньска и ничего не предпринимают?! Да разве это война?!

Иначе рассуждал Велемир. Он никогда не расстраивался попусту и умел отвлечь себя от невесёлых мыслей. Всякий раз, когда воевода Дмитр отправлял Олексу и Велемира в ночной дозор, Велемир под разными подозрительными предлогами отлучался и возвращался только к утру, усталый, но всегда довольный, с улыбкой на устах.

Единожды Олекса не выдержал и спросил друга:

– Куда ты всё ходишь? Уж который раз.

– Эх, Олекса! – рассмеялся Велемир. – Да любой бы догадался уж! Зазнобушка тут у меня сыскалась.

– Ну вот ещё! – презрительно усмехнулся Олекса.

Он пожал плечами, не понимая, как можно предпочесть воинскому делу – опасностям, риску – какую-то там бабёнку. Да разве стоит она того? Разве за этим пришли они сюда, ради этого уехал он от Мстислава?

А Велемир тем временем разговорился.

– Золото – не баба. Приголубит тебя, накормит, тайком приютит на ночь, чтоб воевода не приметил.

– Какой ещё воевода? – с презрением спросил Олекса.

– Какой, какой! Путята!

– А! Сей жирный кот тоже, что ль, до баб охоч?

– Ну и дурень же ты, Олекса! – засмеялся Велемир. – Да жёнка сия – купчиха, у коей воевода на постое стоит. Уразумел? Муж-то её ко грекам по торговым делам уехал, вот она и заскучала… Ну да что я тебе сказываю?! – Он досадливо махнул рукой, видя, что Олекса отвернулся, не смотрит в его сторону и вовсе не слушает его слов.

– Тебя воевать сюда послали, но не с бабами спать! – зло огрызнулся молодой гусляр.

– Что?! – вскипел Велемир. – Да я тебя!

Он схватил Олексу за грудки, легко, как пушинку, поднял его и швырнул оземь.

– Биться будем али как? – В Олексовых очах полыхнула ненависть.

Он взялся за висевшую на боку саблю.

– Да ну тебя! – Велемир сплюнул. – Было б из-за кого! – И тут же, понурив голову, добавил: – Виноват я, что ль, коли бабы меня любят?! Ну, устоишь разве пред ними?

Несколько дней Олекса сердился и косо поглядывал на Велемира, но вскоре, когда они вместе отразили нежданную ночную вылазку осаждённых, кажется, забылись все прежние раздоры.

По ночам воевода Дмитр, следуя примеру Мономаха, всегда расставлял окрест лагеря сторожей. Та ночь выдалась тёмной и безлунной. Велемир и Олекса грелись у костра, пламя которого бросало отблески на войлочную походную вежу.

– Ни зги не видно, – вглядываясь в даль, молвил подошедший к костру Эфраим.

Вдруг он нахмурил чело, прислушался, приложил к устам указательный перст и схватил Олексу за запястье.

– Беги за воеводой! Никак, меняне из крепости вылезли!

И в самом деле, примерно через четверть часа в свете костра показались идущие плотными рядами со щитами в руках воины в кольчугах и булатных шеломах. Вовремя предупреждённый воевода успел выстроить переяславцев на опушке рощи.

– Первыми нападём. Не ждут, верно, – шёпотом промолвил он. – Пошли!

Приказ передали из уст в уста.

Олекса бежал вместе со всеми, слыша под ногами шуршание травы и спотыкаясь о невидимые в темноте кочки и стволы поваленных деревьев.

Где-то слева взметнулся ввысь смоляной факел. Перед Олексой возник высокий менянин с мечом в деснице. Олекса, как учил Эфраим, резко уклонился в сторону, увернулся от удара и рубанул врага саблей наотмашь. Менянин, коротко вскрикнув, повалился наземь. Не переводя дыхания, Олекса ринулся дальше, в гущу боя, но меняне – это он понял по стихающему звону булата – отпрянули и побежали. Переяславцы с победным кликом бросились в погоню. Уже возле посада Дмитр остановил не в меру разгорячённых дружинников.

– Стойте! Ко стенам не ходите! Стрелы пускать почнут!

Утром Олекса отыскал в поле тело убитого им ратника. Сабля разрубила ему наискось лицо, превратившееся в сплошное кровавое месиво. Олекса снял с убитого забрызганный кровью и грязью шишак, принёс воды и омыл мёртвому лицо. Менянин оказался совсем юношей, без бороды, над верхней губой его едва пробивался пушок.

«Боже! Николи не думал, что убивать столь тяжко!» – Из глаз Олексы покатились слёзы. Ну что сделал ему этот несчастный юнец?! За какие грехи зарубил он его?!

Жалость к убитому разлилась по сердцу молодца.

Сзади подошёл воевода Дмитр.

– Что сидишь тут? – спросил он Олексу.

– Да вот. Убил, а теперь жалко. Молодой совсем был.

– Брось, Олекса. Ворог он. Первым небось на тебя мечом замахнулся? Поделом получил. Николи, друже, не жалей ворога. Не ты его, так он бы тебя зарубил. И поверь уж мне, не рыдал бы ныне над телом твоим, но радовался б удаче, хвалился.

Олекса согласно кивал головой, но продолжал предаваться скорби. Всё ж христианин, русич, не поганый.

Вечером, на заре, они с Велемиром схоронили менянина под тонкой осинкой на вершине невысокого холма.