Глава 37

История, которую я поведала папе, не выдерживает критики. Что ж. Выдумала, как смогла. Мол, когда мы с отрядом приехали в Джилы-Су, я отправилась погулять в одиночестве, свалилась в яму и оказалась в подземной пещере. Падая, ударилась головой и потеряла память (привет героям латиноамериканских сериалов, ага). Потом якобы долго блуждала в темноте по галереям и переходам и, в конце концов, выбралась на свет. Затем бродила по горам до изнеможения, пила из горных рек, питалась ягодами. Странствуя, встретила бродяжку Таню. Вместе с ней прибилась в крошечный безымянный аул, где нас приютила чета стариков. Спустя несколько месяцев жизни с добрыми горцами я вдруг вспомнила, кто я такая и откуда. Вспомнила и вернулась.

Отец задавал вопросы. Хотел съездить со мной в тот самый крошечный аул. Я видела: он сомневается в правдивости рассказа. Видела, но была непреклонна. Стояла на своем. Говорила, что боюсь гор и ни за что больше туда не поеду. Папе пришлось смириться.

Пришлось ему смириться и с тем, что Танька будет жить с нами. Я не могла допустить, чтобы ее сдали в детдом. Не могла, и все. Мне стыдно. Правда, стыдно за то, как я добивалась от отца решения удочерить Таньку. И за истерики стыдно. И за симуляцию припадков. И за угрозы покончить с собой. Я ведь не слепая – заметила, как отец осунулся и еще сильнее поседел за время моего отсутствия. Только выбора у меня не было.

Так что Таня осталась, и Лизка с Таисией были вынуждены это проглотить. Теперь у папиной тещи две недовнучки. Одна другой лучше.

Отец боится покинуть меня даже на минуту. Смотрит с тревогой. Будто я опасно больна. И все-таки ему пришлось уехать и оставить меня на Лизку, – нужно было разыскать тот детдом, откуда сбежала Танька. А сейчас папа собирает документы – готовится к удочерению.

Таня по-прежнему словно дикий зверек. Прячется по углам, редко разговаривает. А я все еще чувствую себя так, будто раскололась надвое. Иногда мне кажется, что этих месяцев, проведенных в горах, никогда и не было. Хожу в школу, общаюсь с одноклассниками, сижу в соцсетях. А потом вдруг наплывает, и все – я Амина. И тогда окружающий мир видится мне в черном свете. Глупый щебет школьников на переменах, суета прохожих на улицах, бессмысленность жизни внешних…

А еще – чувство вины и страха. Подчас я ощущаю себя гнусной предательницей, которой нет прощения. Прокручиваю в голове события. Страдаю, как если бы потеряла что-то важное, ценное.

Недавно я получила по мейлу письмо. Обыкновенный спам. Меня приглашали вступить в группу по саморазвитию. К письму прилагалась ссылка на сайт и аудиофайл. Когда я запустила мр3, то зазвучала та самая музыка, которую Святослав играл нам по вечерам на тамтаме. Я слушаю эту музыку и «уплываю». В горы, в общину, к братьям и сестрам.

Когда над Аминой берет верх Вика, я пытаюсь вернуться к докавказской жизни. Даже попробовала возобновить уроки вокала с преподавателем. Не получилось. Забываю слова песен. Не могу исторгнуть из себя чистые гармоничные звуки.

И да… огни святого Эльма. Нам рассказали о них на уроке физики. Это такие светящиеся пучки, которые образуются на оконечностях заостренных предметов из-за накопления электрического заряда в грозовую погоду. Такое нередко случается высоко в горах. Я закрываю глаза и вижу: Святослав воздевает руки к небу, а на кончиках его пальцев светятся голубоватые огоньки.

Мне страшно обидно. До боли. Не только из-за того, что меня обманули с огнями. Еще из-за того, что верила: ничего плохого со мной не случится. Ведь Святослав обещал. Неужели он хотел, чтобы я погибла под камнепадом?

Или не хотел?

Я постоянно спорю сама с собой. Пытаюсь доказать, что Захар не мог видеть братьев на скале – слишком густой туман был тогда в горах. Может, ему показалось? Мозг в стрессовой ситуации еще и не такие фортеля порой выкидывает. Надо будет подробно расспросить Захара, когда мы встретимся. Но сначала пусть все уляжется. Забудется история с моим исчезновением, и тогда мы увидимся и все обсудим. Мы так решили.

Только вот уляжется ли? Отец сам не свой. Настаивает, чтобы я посещала психолога. А я ведь стараюсь, чтобы он ничего не заметил. Не выболтала про боль. Молчу про ночные кошмары. Скрываю приступы паники.

А между тем порой мне хочется поговорить с отцом по душам. Взобраться к нему на колени, как в детстве, и уткнуться лицом в рубашку. И чтобы было слышно, как тикают в гостиной старые часы. Чтобы он рассказал про маму. Какая она была. Как они жили до… Почему она ушла.

Только вот как быть с темными мыслями и эмоциями? Я же не должна их порождать. Ведь не должна?

На меня часто накатывает тоска. Как будто сердце мечется по грудной клетке, пытаясь вырваться. И тогда я сжимаю в кулаке камень со скал Пастухова. Сильно сжимаю. До боли, до крови. Ссадины на ладони не успевают заживать. Когда в руке лежит частица недр Минги-Тау, гора говорит со мной. Это случается не каждый раз, но все же… Эльбрус не открывает мне тайны. Вместо этого он задает вопросы. Много вопросов. О том, кто я такая. Чего хочу. Куда ведет меня мой путь. Я не знаю ответов ни на один из них. Зачем он спрашивает? Зачем? Может быть, когда-нибудь подскажет, как найти ответы?

А куклу мы починили. Мне Лизка помогла – нашла в Интернете инструкцию по ремонту фарфоровых игрушек, купила массу для лепки и краски для керамики. Мы с ней два вечера провозились. Кавказская красавица выглядит теперь как раньше – когда она стояла у Халита на полке. Трещины, конечно, никуда не делись, но рассмотреть их можно, только если забраться кукле в голову.