Как уже говорилось, десятилетие правления Си Цзиньпина оказалось окрашено в националистические тона, заданные главным лозунгом эпохи — стремлением к осуществлению «Китайской мечты о великом возрождении китайской нации».

Представляется, что это тот случай, когда не личные убеждения одной исторической личности определили ход истории, а Си Цзиньпин, разделявший чувства большинства представителей своего поколения, выразил то, что созрело и наболело у общества. Действительно, к началу 2010-х годов сформировался мощный общественный запрос на преодоление комплекса неполноценности перед лицом заграницы — прежде всего, Запада. Оборотной стороной медали стали процессы «китаизации» (в западной литературе также обозначается терминами «синисизация» или «синофикация») , которые наблюдались в это десятилетие повсеместно.

Одним из побочных эффектов подъема Китая и связанного с ним тренда на китаизацию и отказ от иностранного стала банальная ксенофобия, нарваться на уродливые проявления которой стало гораздо легче, чем это было раньше.

Недоверие и неприязнь всегда были такой же неотъемлемой частью контактов Европы и Азии, как и обоюдный интерес друг к другу. В этом месте принято вспоминать цитату родившегося в Индии англичанина Редьярда Киплинга про «Восток и Запад, вместе которым не сойтись…» Мы же отметим, что даже в источниках XIX века легко фиксируется как синофобия в Америке и Европе (и «желтая угроза» в целом), так и ксенофобия в Китае — условная «вестофобия» (в нашей европоцентричной культуре нет даже термина для обозначения этого понятия).

Оба явления на самом деле возникли как минимум на несколько веков раньше. Например, в Китае первых европейцев, прибывавших к берегам Южно-Китайского моря для торговли и грабежа, считали нецивилизованным нечистоплотным племенем, склонным к насилию и разрушению. Иностранцы в китайских текстах фигурировали как янжэнь , то есть «заморские люди», или янгуйцзы  — «заморские черти». Позже в обиход вошло словечко лаовай .

Сейчас сами экспаты с удовольствием называют друг друга «лаоваями», не придавая значения тому факту, что изначально это слово обозначало одно из субамплуа в пекинской опере — комичного придурковатого персонажа, невежду и простака.

Впрочем, подобное отношение долгое время сосуществовало с сильнейшим комплексом неполноценности. Виной тому — череда болезненных военных поражений в конце XIX века, полуколониальный статус Китая и деятельность китайских интеллектуалов, в какой-то момент разочаровавшихся в национальной культуре и призывавших к ее коренной перестройке вплоть до отказа от иероглифов и конфуцианских ценностей.

Очередной виток подобных настроений пришелся на 1980-е годы, когда открывшийся Китай жадно впитывал зарубежное влияние, а западная одежда, образ жизни, кинофильмы и грампластинки казались идеалом. Впрочем, уже тогда часть общества воспринимала это «низкопоклонство перед Западом» в штыки. Интервью того времени фиксируют плохо скрываемое раздражение привилегированным положением иностранцев в Китае. Скажем, в особую экономическую зону Шэньчжэнь иностранец мог проехать беспрепятственно, тогда как гражданину КНР нужно было получать специальное разрешение. Ради того, чтобы заработать валюту, по всей стране открывались рестораны и гостиницы, цены в которых были не по карману подавляющему большинству китайцев.

Однако быстро менялась не только китайская экономика, а вместе с ней облик городов, горожан, стандарты потребления, вкусы и привычки, но и сознание китайцев. Очень скоро китайцы обнаружили, что начали лучше одеваться, зарабатывать и путешествовать больше, чем многие народы, которые раньше смотрели на них сверху вниз. Например, суляньжэнь  — «советские», как называли россиян в приграничье еще 20–25 лет назад. В Китае помнили, что раньше по одну сторону от границы стояли землянки, а по другую хрущевки. Теперь с китайской стороны высились многоэтажные торговые и жилые комплексы, а с российской все было по-прежнему, и с каждым годом этот контраст становился все заметнее. Теперь уже китайцы считали себя вправе относиться к незадачливым соседям свысока. И время от времени, особенно в случае конфликта, это проступало наружу, хотя в целом китайцы — нужно отдать им должное — старались вести себя доброжелательно и вежливо.

Вехой на пути освобождения от векового комплекса неполноценности стала Олимпиада в Пекине, ставшая триумфом не только китайского спорта, но и финансовых и организационных возможностей страны. Я отлично помню, как резко после нее начала меняться тональность собеседников, если беседа вдруг задевала уязвленные национальные чувства: от принадлежности островов Сенкаку/Дяоюйдао до новостей о том, что в Москве скинхеды избили китайского студента. С каждым годом уверенность в национальном превосходстве становилась все сильнее и сильнее, и государственная пропаганда активно это стимулировала.

Как и в России, националистические чувства не мешали китайцам предпочитать импортные продукты, мечтать о путешествиях за рубеж и эмиграции в какую-нибудь англоязычную страну. Более того, шовинистические наклонности редко выходили за пределы комментариев в соцсетях. И в той же Москве начала нулевых иностранцу с азиатской внешностью было гораздо опаснее, чем европейцу в Пекине. Для того чтобы китайские ксенофобы от слов переходили к делу, как правило, нужен был веский повод.

А поводы эти иностранцы давали с завидной регулярностью. Надо понимать, что работают в КНР не только «белые воротнички» со специальным языковым и страноведческим образованием. Точной статистики нет, но по субъективным ощущениям гораздо больше здесь тех, кто занят в теневом секторе: в торговле, в сфере развлечений и образования (причем не профессорами вузов, а «белыми людьми» на языковых курсах и в детсадах). В массе своей они не знают китайского языка и не собираются его учить. Большинство из них не имеют разрешений на работу и находятся в Китае по туристическим и деловым визам. Прибавьте к этому неплохие, по китайским меркам, доходы, ощущение бесконтрольности и безнаказанности, которому долгое время потакали сами местные, относившиеся к иностранцам, как к неразумным детям, и получите крайне малоприятный типаж.

По мере распространения соцсетей каждое новое видео, на котором был запечатлен пьяный или матерящийся иностранец, становилось вирусным и разжигало все большее недовольство засильем лаоваев. Больше всего от хейтеров доставалось так называемым «тичерам».

«Тичеры», от английского teacher, то есть учителя английского языка, вызывали раздражение из-за ужасно несправедливого, по мнению китайцев, соотношения компетенции и заработка. В Шанхае «тичер» до начала кампании по фактическому запрету репетиторов и языковых курсов в 2021 году зарабатывал 5–6 тысяч долларов в месяц при средней зарплате по городу в 3,5 тысячи. Причем наибольшие доходы получали носители языка, чаще всего не имеющие никакого лингвистического или педагогического образования. Про таких «специалистов» шутили: «Это Майкл, он работает в Шанхае американцем».

За граждан других англоязычных стран (в основном почему-то Канады и Ирландии) любили выдавать себя выходцы с постсоветского пространства и из Восточной Европы. В большинстве случаев они работали нелегально, отстегивая значительную часть своей зарплаты «агентствам», которые на поверку оказывались обычными преступными группировками, крышевавшими выгодный бизнес. Бум на услуги «тичеров» завершился с началом пандемии коронавируса в 2020 году, когда значительная часть «экспатской общины» была вынуждена покинуть Китай.

Те же, кто остался, испытали на себе различные проявления бытовой ксенофобии: будь то выселение из арендованной квартиры или просто недобрый взгляд случайного прохожего. Вызваны они были как возмущением по поводу того, что в первые недели пандемии именно китайцы считались виновниками распространения коронавируса по всему миру, так и тем, что в дни жестких карантинных мер именно иностранцы особенно часто их нарушали.

Нужно сказать, что дискриминационные ограничения не были санкционированы центральными властями, так что их можно списать на «перегибы на местах». С одной стороны, это дает надежду на то, что государство вмешается и не допустит массовой дискриминации. С другой стороны, это показывает, что ксенофобия широко распространена, неразборчива, неконтролируема, и нет гарантий, что в будущем не случится новых ее всплесков. Так или иначе, но золотые времена для жизни экспатов в Китае закончились, и «прекрасный Китай будущего», вероятно, будет эксклюзивно предназначен только для китайцев.

Еще более сложные процессы китаизации затронули религиозную сферу. Статья 36 Конституции КНР гарантирует гражданам свободу вероисповедания, однако уточняет, что «религиозные дела должны быть свободны от иностранного контроля». Поэтому в КНР официально запрещена деятельность зарубежных религиозных организаций и иностранных проповедников. Учитывая это, служители, например, Русской Православной Церкви служат только в пределах диппредставительств, а четыре православных прихода на территории КНР действуют под эгидой Китайской автономной православной церкви (КАПЦ). Как и другие официальные религиозные учреждения, они полностью подконтрольны Государственному управлению по делам религий КНР, которое было создано еще в 1950-е годы.

Среди традиционных для Китая религиозных направлений, входящих в синкретическую триаду саньцзяо («три учения»), буддизм является религией заимствованной — он пришел из Индии. Однако, если не считать ламаистов, теократическое государство которых было в 1951 году уничтожено Народно-освободительной армией Китая, после чего на севере Индии было создано «правительство в изгнании», буддистские общины (включая знаменитый Шаолинь ) уже давно плотно интегрированы в китайскую властную вертикаль. В каждом монастыре на видном месте висит государственный флаг с пятью золотыми звездами на красном фоне, а священнослужители принимают участие в выборах в народно-политические консультативные советы и даже вступают в партию.

Сложнее с авраамическими религиями, которые в Китае существуют уже не одну сотню лет, а счет адептов идет на десятки миллионов: мусульман — около 25–28 млн, христиан различных направлений — около 40 млн.

По отношению к исламу китайское государство ведет себя агрессивнее всего. Нужно сказать, что всех китайских мусульман условно можно разделить на две группы. Одна представляет собой этнорелигиозную общность, называемую хуэй , — это китайские мусульмане, которые от обычных китайцев (хань) отличаются по большому счету только стилем одежды (мужчины носят тюбетейки, а женщины хиджаб) и гастрономическими предпочтениями (не едят свинину). Говорят они по-китайски. В мечети ходят, однако традиционно мечети эти находятся под плотным контролем властей, и даже архитектурно больше похоже на пагоды, только с полумесяцами. Хуэйцы веками живут рядом с ханьцами и распространены по всему Китаю, хотя и имеют небольшую автономию — Нинся-Хуэйский район в среднем течении Хуанхэ.

Вторую группу составляют представители народов, проживающих на западе Китая — на территории, которая исторически и культурно тяготеет к Центральной Азии. К ним относятся казахи, киргизы, таджики, узбеки, татары, дунсяны, салары, особняком стоят уйгуры — 12-миллионный тюркоязычный народ, являющийся титульным в Синьцзян-Уйгурском автономном районе (СУАР) и, в отличие от хуэй, традиционно поддерживающий плотные связи с тюркским и арабским миром.

В 1930–40-х годах на территории Синьцзяна существовали отдельные недолговечные государственные образования, апеллируя к опыту которых, в 1980–90-х годах на территории района поднял голову региональный (синьцзянский) и этнический (уйгурский) сепаратизм, превратившийся в настоящую головную боль для Пекина. Вспышки насилия здесь случались примерно раз в десятилетие. Как правило, они были «приурочены» к ответственным для властей событиям. Так, за четыре дня до начала пекинской Олимпиады–2008 крупный теракт произошел в Кашгаре , а спустя год, в июле 2009 года, произошло последнее на сегодня крупное волнение, центром которого стал Урумчи . «Инцидент 5 июля» вылился в волну насилия по отношению к ханьскому населению со стороны уйгуров, разгоряченных межэтническими трениями, корни которых — больше в бытовой сфере, чем в области политики.

Беспорядки, в ходе которых погибли как минимум 197 человек, были жестко подавлены властями. Для успокоения местного населения в апреле следующего года секретарем синьцзянского парткома был назначен Чжан Чуньсянь , имеющий репутацию либерала: он был единственным из высших бюрократов КНР, кто завел свой собственный микроблог в популярной соцсети «Вэйбо» . Первым же решением Чжана была отмена 10-месячного запрета на использование в СУАР общедоступного Интернета. Мягкое правление Чжана несколько успокоило страсти и смогло консолидировать местную политическую элиту.

Однако Си Цзиньпина не устраивали методы Чжан Чуньсяня (к тому же он считался ставленником бывшего китайского лидера Цзян Цзэминя), поэтому Си было чрезвычайно важно избавиться от сторонника умиротворения уйгуров и поставить вместо него человека, способного проводить более жесткую политику. Им стал Чэнь Цюаньго , имеющий репутацию «сильной руки», что он и доказал во время своей работы в другом «мятежном регионе» — в Тибете. Именно при Чэнь Цюаньго, который руководил Синьцзяном с 2016 по 2021 годы, проводилась политика профилактики преступности в регионе, побочным эффектом которой стали многочисленные факты нарушения прав этнических и религиозных меньшинств.

Начиная с конца 2010-х годов, «уйгурская карта» активно используется в антикитайской информационной войне со стороны Запада, поэтому нет смысла пересказывать все слухи и домыслы о происходящем в Синьцзяне — для этого достаточно провести в интернет-поисковиках несколько минут. Можно лишь добавить, что «дым действительно не без огня», судя по рассказам иностранцев, проживавших в Урумчи, Кашгаре и других городах Синьцзяна и вынужденных уехать из-за сложностей, связанных с политикой секьюритизации региона. Однако сообщения о концлагерях под видом «центров трудового перевоспитания», как минимум, нуждаются в очень серьезной и беспристрастной проверке.

В контексте главной темы очерка важно подчеркнуть, что борьба с сепаратизмом, равно как и еще с двумя проявлениями «сил зла» (экстремизмом и терроризмом), в представлении китайского руководства оказалась тесно связана с борьбой за синификацию ислама.

Как отмечает известный эксперт по международным отношениям в регионе (кстати, уйгур по национальности), по понятным причинам попросивший не раскрывать его имя: «Если раньше власти старались ассимилировать уйгуров, интегрировать их в китайское общество с помощью „пряника“: экономической интеграции, популяризации китайского языка, — то теперь упор делается на стирание религиозной идентичности. В Пекине поняли, что ислам наряду с языком и традициями является основным фактором, позволяющим уйгурам сохранять свою идентичность».

И, похоже, конечной задачей государства является разрыв духовных и культурных связей уйгуров и других мусульманских народов Синьцзяна с исламом. Для этого все средства оказались хороши: мусульман подвергают профилактическим задержаниям и беседам за установку религиозных приложений на телефонах (например, для соблюдения режима дня в месяц Рамадан), репосты сообщений с религиозным подтекстом в интернет-мессенджерах, хранение религиозной литературы дома, посещение богослужений у имамов, известных своими оппозиционными взглядами, и так далее.

Впрочем, и их единоверцы в Нэйди (дословно — «Внутренней территории»), то есть «в Китае за пределами Синьцзяна», почувствовали на себе опеку государства. Например, решением властей Нинся-Хуэйского автономного района с февраля 2018 года запрещено использовать громкоговорители во время азана (созыва на богослужение) и коллективной молитвы, транслировать проповедь по радио. Введен запрет на строительство мечетей в арабском стиле, а некоторые мечети решено разрушить и перестроить в китайском стиле. Закрыт ряд школ при мечетях. Членам партии запрещено выезжать на хадж в Мекку. А всем остальным паломникам предписано носить на шее индивидуальные электронные «смарт-карты», разработанные Госуправлением по делам религий совместно с Китайской исламской организацией. С помощью этого устройства можно точно определить местоположение человека. Делается это под предлогом заботы о безопасности сограждан, но в реальности подобная практика больше похожа на ношение «электронных браслетов» лицами под домашним арестом.

Подобные меры пользуются поддержкой многих простых китайцев, для которых понятие «ислам» твердо ассоциируется с понятием «терроризм», и межэтнические столкновения в Синьцзяне 2008–2009 годов являются для них оправданием жесткости властей. Однако под прессинг властей попали приверженцы и другой мировой религии — христианства.

Как рассказал в переписке протоиерей Дионисий (Поздняев), настоятель православного прихода Петра и Павла в Гонконге, «китайские власти начали проявлять заметно больше внимания к религиозной жизни в стране, стараясь максимально контролировать внутреннюю жизнь общин. Сейчас общины обязаны публично анонсировать запрет на посещение богослужений для некоторых категорий (детей, военных, госслужащих) и строго следить за его выполнением. Приходы вынуждают демонстрировать политическую лояльность: например, вывешивать государственную символику, транспаранты с партийными лозунгами. Введены ограничения в вопросах сбора пожертвований».

Подтверждение этим словам я своими глазами видел в декабре 2017 года в Харбине, когда посетил богослужение в Покровском храме Китайской автономной православной церкви, посвященное дню памяти Николая Чудотворца. В комнате для собраний внимание привлек красный транспарант «Глубже изучать, последовательно проводить в жизнь дух решений XIX съезда Коммунистической партии». У входа в молельное помещение располагался красочный плакат с перечислением двенадцати заповедей истинного партийца. Тут же, как и в других общественных помещениях, висели ксерокопии разрешительных документов, в том числе касающихся квалификации и проверки настоятеля храма отца Александра (Юй Ши ), выпускника Санкт-Петербургской духовной академии.

Правда, как считает отец Дионисий, под этим предлогом «государство устанавливает тотальный контроль над религиозной жизнью общин, которые и так уже давно „китаизированы“ по своему этническому составу и языку». Китаю и Папа Римский не указ. Так, за последние десять лет в КНР совершено семь хиротоний католических епископов, которые не признаются Ватиканом. Создается парадоксальная ситуация: епископы из числа граждан КНР есть, но слушать ли их, учитывая, что высшим церковным авторитетом они не признаны, — католической пастве непонятно. Такая политика привела к фактическому расколу католической общины Китая.

Китайские власти также начали кампанию по борьбе с неофициальными религиозными общинами, бум которых пришелся на 1990–2000-е годы, что было связано с явственно ощущавшимся чувством духовного и идеологического вакуума. Ведется снос нелегально построенных зданий, назначаются штрафы за проведение неофициальных собраний. Резонансным оказался снос в январе 2018 года церкви христиан-евангелистов в уже упоминавшемся на страницах этой книги городе Линьфэнь провинции Шаньси, которая вмещала до 50 тысяч (!) прихожан. С 2015 года в провинции Чжэцзян, где находится «китайский Иерусалим» — город Вэньчжоу , число христиан в котором насчитывает несколько миллионов человек, ведется кампания по сносу крестов с храмов, которые власти сочли незаконными.

Все это ведет к дроблению неофициальных общин и поиску новых, менее заметных форм проведения богослужений. Если Римская империя загоняла первых христиан в катакомбы, то Китайская Народная Республика — в квартиры. Религиозные собрания начинают походить на «квартирники» советских диссидентов, что, вполне возможно, не уменьшает, а увеличивает количество желающих вкусить запретного плода. Однако внешне к концу первого десятилетия правления Си Цзиньпина риски, связанные с религиозной «вольницей», которая при определенном стечении обстоятельств действительно могла бы использоваться извне для расшатывания обстановки в Китае, были устранены.