Глава 4
Отношения между классами
Несмотря на то что причина политической несостоятельности Монтеграно не в конфликте между классами, положение крестьян и взаимоотношения классов являются, без сомнения, важной особенностью сложившейся ситуации.
Перечисленные в начале предыдущей главы семь профессиональных групп можно объединить в три общественных класса.
1. Крестьяне. Этот класс включает тех, кто трудится на земле, то есть сельскохозяйственных работников и крестьян-собственников, вместе составляющих больше двух третей населения коммуны. В южноитальянском этосе физический труд унижает человеческое достоинство, причем унизительнее всего обрабатывать землю и быть в услужении. Отсюда такая большая разница в социальном статусе между крестьянами (и прислугой, которая набирается из крестьян) и всеми остальными. Только у цыган, образующих отдельную касту, статус еще ниже, чем у крестьян.
2. Ремесленники и коммерсанты. Представители этого класса, к которому принадлежит около 10 процентов населения, занимаются физическим трудом, но не связанным с землей и не в качестве прислуги.
3. Высший класс. Представитель высшего класса (persona per bene или benestante) не занимается физическим трудом, это его главный отличительный признак. С этим главным признаком обычно связаны два других: а) уровень жизни представителя этого класса несколько выше, чем у других; при этом в коммуне есть сельские хозяева и коммерсанты, чей доход значительно превышает доходы некоторых представителей местной аристократии; б) представитель высшего класса имеет за спиной как минимум пять, но чаще восемь и больше лет учебы. Высшие классы представлены служащими, специалистами и землевладельцами – на всех них приходится приблизительно 10 процентов населения Монтеграно.
Внутри высшего класса заметно четкое разграничение на благородных господ (galantuomini) и всех остальных. Принадлежность к той или другой категории зависит исключительно от происхождения: чем бы человек ни занимался, какое бы образование ни получил и какими бы доходами ни располагал, благородным господином он считается только в том случае, если таковым был его отец. От прочих представителей своего класса господа отличаются только тем, что к ним принято относиться с бо́льшим почтением – к ним всегда обращаются «дон» или «донна» с прибавлением имени, данного при крещении: «дон Паоло» или «донна Мария». Так же из почтения к сану обращаются к священникам.
Иногда господ называют «дворянами», но, строго говоря, дворянский титул имеется только у барона ди Лонго. Как рассказывают, дядя нынешнего барона приобрел его за деньги при фашистах.
В некоторых южных коммунах отношения между благородными семьями строятся на зависти, злословии и вражде. В Монтеграно этого нет уже как минимум два-три десятка лет. Разумеется, некоторые семьи издавна так или иначе соперничают друг с другом, но в целом все они прекрасно ладят между собой.
Также в отдельных коммунах существует вражда между крестьянами и ремесленниками: в таких местах, если один класс поддерживает кандидата на выборную должность, то другой неминуемо выступает против него. В Монтеграно такого классового противостояния нет ни в политике, ни в других сферах. Отношения между крестьянами и ремесленниками здесь вполне приятельские: ремесленники запросто ходят на танцы к крестьянам, а крестьяне – к ремесленникам.
Заметной разницы в социальном статусе между крестьянами-землевладельцами и безземельными в Монтеграно тоже нет. Как было объяснено в предыдущей главе, подавляющее большинство крестьянских хозяйств совершенно крошечные, а образ жизни тех, у кого есть земля, и тех, у кого ее нет, практически ничем не отличается. Редкие относительно состоятельные крестьяне не образуют отдельного слоя: когда кто-то из них приходит на свадьбу к простому работнику, его – в отличие от представителя высшего класса – не сажают во главу стола рядом с молодыми и не удостаивают никаких особых знаков внимания.
При этом огромное значение придается разнице между городскими и деревенскими манерами. Крестьянин из сельской местности считается «деревенщиной» (cafone), несмотря на то что он, как правило, гораздо состоятельнее городского (собственно, он потому и живет в деревне, что земли и скота у него столько, что они требуют постоянного присмотра). Над его деревенскими речью, одеждой и повадками насмехаются те, у кого нет ни своей земли, ни скота, ни, зачастую, куска хлеба. В процессии, провожающей жениха и невесту от дома невесты к церкви, городская девушка никогда не встанет в пару с деревенским парнем. Городской парень, однако, вполне может идти в паре с девушкой из деревни.
* * *
Каждая семья в Монтеграно находится под постоянной угрозой того, что следующее ее поколение опустится ниже по социальной лестнице. Это в первую очередь относится к высшему классу. В случае ранней смерти отца дети рискуют переместиться в класс ремесленников и коммерсантов, какие бы героические усилия мать ни прикладывала к тому, чтобы избавить их от необходимости заниматься физическим трудом. Подорвать положение семьи может беспутный старший сын – пьющий или, скажем, не желающий учиться. Семья вкладывает в него все свои средства в расчете, что он сделается врачом, адвокатом или чиновником (других вариантов южане практически не признают) и станет помогать младшим братьям и сестрам. Не получив диплома и растратив в процессе отцовское наследство, он лишает братьев и сестер будущего. Если в семье два сына и дочь, младший сын с женой и детьми, скорее всего, опустятся на более низкую социальную ступень. Старший получит образование, а дочь в приданое – половину семейной земли, которая (вместе с имуществом мужа) ляжет в основу благосостояния ее семьи. У младшего сына, таким образом, образование будет хуже, чем у брата, а собственности – меньше, чем у сестры; его дети, соответственно, будут обеспечены хуже, чем их кузены.
Те представители высшего класса, у которых есть такая возможность, уезжают из Монтеграно в большой город. Обеспечить себе заработок в коммуне могут только один адвокат, один врач, один аптекарь и несколько чиновников. Единовременно в городке проживает больше специалистов, но «лишние» просто дожидаются, пока где-нибудь еще откроется вакансия. Человек из высшего класса остается в Монтеграно, только если занимает особое положение, от преимуществ которого невозможно отказаться, – будучи, к примеру, тем самым врачом или тем самым адвокатом, – или не имеет возможности зарабатывать на жизнь в большом городе. Так, скажем, младший сын, отучившийся всего пять классов, может осесть в Монтеграно на положении «землевладельца» нескольких акров, обрабатываемых, конечно же, арендаторами. Такой домосед остро переживает превосходство над ним старшего брата – предположим, таможенного чиновника в Генуе – и почти не принимает участия в делах семьи и коммуны. Все решения за него принимает образованный брат, раз в год приезжающий из Генуи.
В 26 благородных семействах Монтеграно – 59 активных мужчин (то есть мужчин в возрасте от 20 до 65 лет, не являющихся инвалидами). Из них только 19 живут в коммуне.
Повсеместным страхом, что следующее поколение семьи займет более низкое положение в обществе, поражены и низшие классы. Ремесленник боится, что его дети будут вынуждены обрабатывать землю. Мелкий сельский хозяин понимает, что если детей (и особенно дочерей) у него будет много, они перейдут в категорию безземельных либо почти безземельных крестьян. Даже сельскохозяйственный работник Прато беспокоится, как бы его дочери, если она не сумеет собрать приданое, не пришлось выйти за человека, у которого нет ни своего дома, ни земли и который поэтому «не лучше цыгана». Только беднейший из бедных – работник, не владеющий ничем, кроме мотыги, – не подвластен этим страхам; социальное положение его семьи в следующем поколении точно не станет хуже.
У представителей всех классов имеется шанс, пусть и слабый, продвинуться вверх в социальной иерархии. Сын безземельного работника может удачно жениться и благодаря приданому жены превратиться в крестьянина-собственника или приобрести какую-нибудь сельскохозяйственную технику, чтобы работать по найму с ее использованием. Крестьянин, владеющий участком земли, может при случае отправить сына обучаться ремеслу (и никакая сентиментальная привязанность к земле ему в этом не помешает). Дочь ремесленника может выйти замуж за учителя, а сыну вдруг да посчастливится стать коммерсантом или государственным служащим.
Выучиться тому или иному мастерству и стать ремесленником крестьянский мальчик может только при особом стечении обстоятельств. Для начала нужно найти ремесленника, готового взять его в ученики и обучать своему делу бесплатно или за совсем небольшие деньги. При этом в обычной ситуации семья не станет содержать сына на протяжении четырех или пяти лет, которые уйдут на овладение ремеслом; родные, напротив, ожидают от него помощи – особенно если в семье есть дочери, которым надо собирать приданое. Даже выучившись ремеслу, молодой человек будет, возможно, вынужден заняться крестьянским трудом, так как в коммуне и без него хватает кузнецов, сапожников, портных и так далее. Молодой человек, освоивший ремесло в Монтеграно, обычно не может прокормиться им в большом городе, где требования к квалификации гораздо выше.
Окончив восемь классов, парень из крестьянской семьи может стать полицейским. (Формально для этого необходимы пять лет учебы, но желающих так много, что на практике без восьмилетнего образования в полицию не попасть.) Для крестьянина это большая удача: карабинеры полностью обеспечены одеждой и питанием и получают по 85 центов в день наличными – этого достаточно, чтобы прокормить престарелую мать и собрать приданое для сестры. Карабинер не имеет права жениться, пока ему не исполнится 30 лет, а службу, в большинстве случаев, проходит в захолустном городке вроде Монтеграно (карабинеров никогда не оставляют служить там, откуда они родом), где невозможно дать хорошее образование детям. В 45 лет он уходит в отставку; пенсия отставного карабинера так мала, что, если он не успел обзавестись землей – получив ее в наследство или благодаря женитьбе, – ему приходится поселиться в глуши, где стоимость жизни невысока. Подавляющее большинство полицейских в Италии – выходцы с сельского юга.
Случается, что мальчик из низов поднимается почти на самый верх социальной лестницы. Путь для этого только один – формальное образование. Окончив 12 классов – это означает, что семья может себе позволить после пятого класса отправить его на семь лет в другой город, – к 18 годам крестьянский сын может стать учителем. Затем, если повезет, он найдет себе невесту – не красавицу, зато из высшего класса и с хорошим приданым. Для редких сравнительно состоятельных крестьянских семей это проверенный способ устроить судьбу второго сына: дать ему образование может быть нелегко, зато старания быстро окупаются. Большинство учителей в коммунах вроде Монтеграно происходят из низших классов.
То же самое относится и к священникам. Только проучившись еще семь лет после окончания начальной школы, мальчик может продолжить образование за счет Церкви. То есть на священника могут выучиться только те, у кого достаточно денег, чтобы стать учителем; это ставит заслон на пути детей из низших классов, которые хотят попасть в семинарию только ради образования. Ряды священства пополняются за счет слоя, которому хватает средств на обучение детей в средней школе, но не на то, чтобы выучить их на врачей или адвокатов. Церковная карьера прочно ассоциируется с этой социальной группой; мальчики из высших классов в священники не стремятся.
Крайне редко крестьянскому сыну удается приобрести интеллектуальную профессию. Примером может служить такая история: бедный крестьянин умер от полученных на войне увечий, оставив вдове маленькую пенсию и участок земли. Несмотря на то что сама она была неграмотна, вдова решила во что бы то ни стало дать образование двум сыновьям. Старший стал учителем и помогал младшему, пока тот учился в школе. Потом вдова постепенно по частям продавала свою землю, чтобы дать младшему сыну возможность окончить медицинский факультет в Болонье. Сейчас к обоим братьям, один из которых мэр-коммунист в городке Бассо, крестьяне и ремесленники обращаются «дон», а другие специалисты, по меньшей мере в наиболее важных отношениях, признают их за равных.
И тем не менее печать социального происхождения остается с крестьянином навсегда. Так, инженер, сын обедневшего мелкого землевладельца, признался нам, что ему бы очень не понравилось, если бы его невесту пригласил на танец человек из низов. «Я социалист и все прекрасно понимаю, – сказал он. – Но считать крестьян ровней у меня не получается. Мне бы очень не понравилось, если бы мою невесту пригласил крестьянский сын… даже если бы он был образован лучше меня. Для нас он все равно крестьянин».
При нынешних темпах экономического развития южной Италии даже для того, чтобы просто сохранить имеющийся имущественный и социальный статус, семье необходимо все больше и больше инвестировать в детей. Многие представители низших классов осознают, что, не получив много лучших стартовых позиций, чем пять или десять лет назад, их дети неизбежно окажутся среди проигравших. Некоторые из них понимают, что в наши дни факт жительства в Монтеграно сильнее, чем прежде, мешает добиться успеха. Раньше, например, в карабинеры брали с пятью классами образования. Теперь, когда, чтобы стать карабинером, надо учиться восемь лет – три из них не дома, а где-то еще, – этот путь открыт лишь для немногих.
Видя эти перемены, большинство супружеских пар из низшего класса предпринимают попытки ограничить размер своей семьи. В идеальной семье, говорят они, должно быть двое детей: если ребенок один, то «семья не настоящая», если больше двух, им не создать приличных стартовых условий. Высшие классы, столкнувшиеся с той же проблемой, стали применять этот подход поколение или два назад.
* * *
Когда житель Монтеграно из благородных покупает на площади дыню или корзинку помидоров, он молча вручает ее любому оказавшемуся поблизости знакомому крестьянину – не важно, мальчишке, женщине или мужчине – и тот послушно, будто по-другому и быть не может, относит покупку к нему до мой. Мысли о том, что за услугу можно было бы заплатить, не возникает ни у той, ни у другой стороны. Крестьянин хочет быть вежливым и дружелюбным (civile), твердо зная, что когда-нибудь господин может оказать ему милость или причинить вред. (Ни один крестьянин, даже если он ничего не имеет против Церкви, пальцем не шевельнет, чтобы помочь монахине, несущей тяжелую поклажу вверх по склону в сиротский приют. Монахини принадлежат к высшему классу, но не имеют возможности ни оказать крестьянину милости, ни причинить вреда. Священники, разумеется, могут и то и другое, поэтому им крестьяне помогают.)
Двадцать лет назад благородный господин запросто просил крестьянина бесплатно наколоть ему на зиму дров. Даже и в наши дни, если кому-то из господ нужен осел, он рассчитывает, что ему его бесплатно одолжит «друг» из крестьян; при этом с ослом обычно является или сам крестьянин, или кто-нибудь из его семьи – если, доверенный слуге господина, осел получит увечье, никто его хозяину за это не заплатит.
Когда сборщику налогов нужно собрать урожай винограда, он посылает на свой виноградник двух или трех крестьян. За целый день работы он выдает каждому два или три фунта винограда. При этом крестьяне не думают, что в случае отказа сборщик насчитает им больше налогов, просто им кажется, что с ним лучше не ссориться.
На Рождество крестьянин, живущий при своем хозяйстве за пределами городка, приносит петуха или корзину яиц двум или трем господам, которых числит своими «друзьями». Один из них может приходиться ему крестным (в таком случае крестьянин дарит ему петуха еще и на именины); другой, возможно, когда-то написал письмо для него или для его отца; третий время от времени дает работу. Благородный господин ничего в ответ крестьянину не дарит; он принимает подарок потому, что у крестьян есть милый обычай одаривать господ.
Подарки крестьян имеют материальную ценность. Но вручение подарка имеет также и важное символическое значение. Просто так прийти в гости к благородному господину крестьянину неловко. Но когда крестьянка приносит хозяйке дома корзинку яиц, она создает повод для визита и тем самым обеспечивает возможность дружеской беседы. Подарок, ясно указывая на неравенство сторон, позволяет им поддерживать отношения друг с другом.
Хотя крестьянин в меньшей степени, чем благородный господин, склонен умалять материальную ценность своих подарков, символический смысл дарения он также осознаёт. Но в наши дни не всем крестьянам нравится за свой же счет получать ритуальное подтверждение собственного зависимого положения. Так, например, одна крестьянская женщина заметила раздраженно:
Все благородные строят из себя если не папу римского, то кардинала, а ничего хорошего бедному человеку от них ждать не стоит. Когда приходишь к кому-то из них, руки всегда подарками заняты, так что в дверь ногой стучать приходится.
Некоторые крестьяне Монтеграно считают, что господа от природы выше по положению и оттого имеют полное право требовать услуг и почтительного отношения. Прато, к примеру говорит:
Да, разумеется, господа лучше нас. Они богаче и потому, конечно же, лучше, а мы, все остальные, должны их во всем слушать.
Когда жену работника Лауру спросили, как так получилось, что одни жители Монтеграно богатые, а другие бедные, она сказала:
Кто возьмется судить о вещах, установленных от сотворения мира?
Большинство крестьян все же отвечают на такие вопросы совсем по-другому. Богатые, по их словам, это те, чьи деды столетие назад, во времена великих бедствий, скупили землю у тех, кто по глупости или от крайней нужды был готов продать ее «за пригоршню фиг». Кроме того, богатые добывали свои деньги обманом, грабежом и эксплуатацией бедняков.
«Дело не в мозгах, – говорит Анна. – У меня их не меньше, чем у любого из них. Вся разница в том, что у меня никогда не было лишнего гроша, чтобы пустить его в оборот. Было бы у меня немного свободных денег, я бы тоже на них заработала».
Когда барон ди Лонго попенял одному из своих арендаторов за то, что тот отправил сына в школу, арендатор сказал: «У вас же, барон, сын тоже в школу ходит».
«Естественно, – ответил барон. – Но если все крестьяне пойдут учиться, кто будет обрабатывать мою землю?»
«Ваш сын, например», – сказал крестьянин.
* * *
При всем при том отношения между классами в Монтеграно, по итальянским меркам, вполне дружественные. С одной стороны, это объясняется тем, что за последние два-три поколения высшие классы не монополизировали окончательно собственность на землю. Значительная территория принадлежит только барону ди Лонго, но вся она обрабатывается арендаторами. У остальных «землевладельцев» в собственности не так уж много сельскохозяйственных угодий – не больше, чем у наиболее зажиточных крестьян. Кроме того, уровень жизни высшего и низшего классов различается скорее количественно, а не качественно. Крестьянину легко заметить, что, несмотря на все привилегии, благородный господин живет более или менее в том же мире, что и он сам.
Дружественные отношения между классами объясняются также традицией. В некоторых коммунах высший класс всегда был жесток к крестьянам. В Монтеграно же традиционно сложилось так, что первые семьи, пусть и безучастны к нуждам крестьян, но жестокости к ним не проявляют.
В этом смысле любопытный контраст Монтеграно являет со бой соседняя коммуна Бассо. Она занимает долину с плодородной орошаемой землей, бо́льшая часть которой принадлежит крупным землевладельцам и обрабатывается поденщиками. Землевладельцы в Бассо испокон веку ведут себя так, будто крестьян вовсе не существует. На улицах города господа не замечают никого, кроме таких же господ. Время от времени в Бассо случаются организованные выступления трудящихся и ожесточенные забастовки. В Монтеграно при отсутствии крупных работодателей профсоюзному движению просто неоткуда взяться, да и атмосфера там царит совсем другая: благородный господин, повстречав на улице крестьянина, запросто вступает в беседу и может даже провести с ним вечер, играя в карты в баре.
И тем не менее некоторые крестьяне в Монтеграно отчаянно ненавидят господ:
Люди из высшего класса топчут крестьян ногами. Они обращаются с нами, как со скотом. А сами хотят одного – сытнее есть и мягче спать. До нас им дела нет. Они даже близко к нам не подходят. И до себя если допускают, то только с подарками: тут они и улыбаются, и в дом зовут. Я так думаю, что мы все одинаковые – все дети Божии. А они плюют нам в рожи.
Далеко не все крестьяне выражаются так резко. Но всех так или иначе возмущает, с каким высокомерием прохлаждающиеся в теньке господа относятся к работникам, которые кормят их своим трудом.
Господа, уверены многие из крестьян, в большинстве своем алчны и кичливы:
Если ты придешь к ним с подарком и о чем-то попросишь, они, скорее всего, дадут то, что тебе нужно, но сначала обязательно оскорбят. Спросят, например: «Почему ж тебя мать в школу учиться не отправила?» Как будто сами не знают почему.
В присутствии представителей высшего класса крестьянин часто стесняется своей неотесанности и неграмотной речи. От этого он чрезвычайно болезненно реагирует на реальные и почудившиеся ему оскорбления. В очерке сельской жизни врач из Монтеграно дон Франко пишет:
Бедняки чрезвычайно ранимы, и у них есть на то полное право. Если в разговоре с зажиточными городскими жителями шутки друг над другом уместны, то с крестьянами так нельзя. Даже если, беседуя с крестьянином, вы следите за собой, чтобы не намекнуть ненароком на его бедность, бедняк уловит намек, которого вы не заметили (чтобы его заметить, надо самому быть бедняком!). Потом вы сами осознаете, как больно этот невольный намек его задел, и тоже расстроитесь и загрустите оттого, что из уважения к вам, благородному синьору, он не грубит в ответ и даже понимает, что вы не хотели его обидеть.
Одни представители высшего класса не осознают тяжелое положение крестьянина или безразличны к нему. Другие, вроде дона Франко, о нем прекрасно знают, и это знание причиняет им боль. Но человеку из высшего класса, который сопереживает крестьянину, обычно затруднительно – возможно, как раз из-за сопереживания – с ним общаться. Он испытывает перед крестьянином чувство вины, как если бы нес ответственность за его несчастья. Такой господин хочет, чтобы крестьянин не держал на него зла и хорошо о нем думал, и зачастую жестоко клянет тех – например, капиталистов, – кто, по его мнению, сплотились против крестьянина. Но при этом он не способен разговаривать с крестьянином, как один здравомыслящий человек разговаривает с другим. А все потому, возможно, что он не видит в крестьянине подобного себе здравомыслящего человека. Он жалеет крестьянина как существо неполноценное: проклинает класс, к которому принадлежит, систему и судьбу, низведшие крестьянина до такого состояния, но при этом принимает его неполноценность как бесспорный факт. Препятствовать общению может и стремление представителя высшего класса уберечь свои чувства от вольной или невольной агрессии со стороны крестьянина; для этого он, к примеру, может притворяться, что не понимает крестьянина, и намеренно выражаться так, чтобы крестьянин неверно его понял.
Как-то раз к дону Франко пришла вдова сельскохозяйственного работника, которую укусил за руку осел. Пока он совершал необходимые манипуляции, женщина спросила, положено ли ей пособие по нетрудоспособности. По ее словам, в ответ врач рассмеялся.
«Какая красота! – сказал он. – Сначала суете руку в пасть ослу, а потом хотите, чтобы я помог вам получить пособие от бюро социального обеспечения».
Дон Франко знал, что в местном бюджете не хватает средств даже для самых экстренных случаев. Он полагал – судя по всему, справедливо, – что у него не получится объяснить крестьянской женщине, что другие гораздо больше, чем она, нуждаются в помощи. К насмешливому тону врач прибег, следует думать, для того чтобы не вдаваться в долгие объяснения и не вступать в спор.
Женщина тем временем была оскорблена как игривостью врача, так и его намеком на то, что она нарочно сама себя покалечила. «Он что, думал, мне приятно, что меня покусала скотина и я потом работать не могла?» – вопрошала она.
Наложив бинты, дон Франко выписал пациентке рецепт на пенициллин. Когда женщина в назначенный день явилась на перевязку, он увидел, что ее лихорадит. Дон Франко велел ей продолжать принимать пенициллин до тех пор, пока жар не пройдет. Но лекарство она так и не купила, потому что аптекарь отказался продать его в долг. Врачу женщина об этом не сказала. На вопрос социолога о причинах своего молчания она ответила: «Потому что эти двое [врач и аптекарь] вечно заодно».
Таким образом, даже в коммуне, где отношения между классами традиционно дружественные, и в случае человека, у которого больше шансов найти общий язык с крестьянами, чем у других господ (поскольку дон Франко не только доктор и видный член партии, которая стремится покончить с классовыми различиями, но и отличается проницательностью и тонкостью восприятия, характерными для художника слова), высший класс от низшего отделяет толстая стена непонимания и подозрительности.
Хотя многие крестьяне стараются не подавать вида, в душе у каждого из них, похоже, кроется глубокий кладезь ненависти к господам. Так, во всяком случае, считают сами господа. В одной из своих зарисовок провинциальной жизни дон Франко пишет о грусти, которую навевает на некоего человека из высшего класса вечерний колокольный звон. При этом крестьянина, отмечает автор, звук колоколов только радует, так как напоминает ему о том, что господа тоже рано или поздно умрут.
