Шел восемьдесят седьмой день царствования Пертинакса. Император, носивший свою пурпурную тогу меньше трех месяцев, сидел в одном из обширных дворцовых атриумов и осматривал тех рабов Коммода, которые еще не были проданы. Поразительно, но после продажи двухсот с лишних рабов во дворце оставалось еще столько же или даже больше. Их тоже предстояло сбыть работорговцам.

Пертинакс подошел к делу с большим тщанием, изучая телесное состояние и внешний вид невольников, спрашивая, не обладают ли они какими-нибудь особыми умениями. Эклект, управляющий императорским двором, которого Пертинакс оставил при себе, оказался очень полезен: он руководил повседневной жизнью дворца и ни разу не высказал недовольства из-за убыли слуг.

На лицах рабов читались ярость и неугасимая ненависть к новому властителю. Неудивительно: жизнь в императорском дворце бесконечно лучше той участи, которая постигнет раба после продажи. Но Пертинаксу требовались деньги, много денег, чтобы выдать вознаграждение преторианцам, купить зерно для раздачи народу, выплатить жалованье легионерам… Рабы всё знали, но что с того? При Коммоде они служили во дворце, дела в империи шли неплохо. Зачем же менять привычный порядок?

Рабы не могли понять, что сумма, причитавшаяся преторианцам, была настолько огромной, что государство дало трещину. Эта трещина уже намечалась в последние месяцы правления Коммода, выбрасывавшего деньги на пустые забавы – гладиаторские игры, травлю зверей в амфитеатре Флавиев, гонки колесниц в Большом цирке… И никаких новых завоеваний, которые позволили бы ему удовлетворить собственные прихоти и чаяния римского народа.

Снаружи послышался шум.

Пертинакс искоса посмотрел на префекта претория: казалось, Квинт Эмилий нисколько не обеспокоен суматохой возле дворца. Если начальник преторианцев хранит невозмутимость, решил император, ему тоже не подобает волноваться. Он стал осматривать следующего раба.

– Это повар, – пояснил Эклект, который, в отличие от Пертинакса и Квинта Эмилия, был явно обеспокоен возгласами, которые доносились снаружи и становились все громче.

– У нас достаточно поваров? – осведомился Пертинакс.

– Более чем достаточно, – заверил его Эклект, с тревогой поглядывая на главную входную дверь в императорские покои.

– Тогда зачем нужен он?

– Ему нет равных в умении готовить морских ежей, которых обожал Коммод. Когда покойный император желал отведать ежей, он обращался к нему.

– Ежи? Его держат только ради ежей?! – не сдержался Пертинакс. Его кровь вскипала каждый раз, когда он видел очередной пример нелепого расточительства.

Эклект уже не отводил взгляда от входа в атриум.

– Может быть, стоит проверить, что делается снаружи, сиятельный? – осторожно подсказал он.

Пертинакс молча кивнул, глядя на Квинта Эмилия. Тот стоял как прежде, с бесстрастным видом, уставившись в пол, не обращая внимания на крики. Эклект направился к двери, но тут в атриум с воплем ворвалась Флавия Тициана.

– Они окружили дворец! И все с клинками! Да хранят нас боги!

Пертинакс повернулся к супруге:

– Кто окружил дворец? Кто с клинками?

Эклект вылетел из атриума и во весь дух понесся к двери. Главным воротам обширного императорского жилища.

– Это преторианцы! Сотни преторианцев! – ответила Тициана, устремив на Квинта Эмилия обвиняющий взгляд.

Пертинакс обнял жену: всем надлежало сохранять спокойствие. Император был уверен, что это очередная попытка мятежа вроде той, которую несколько недель назад предпринял сенатор Фалькон, сидевший сейчас в преторианских казармах и ждавший приговора.

В атриум вошел Гельвий, сын Пертинакса, и сообщил то, о чем все уже догадывались:

– Отец, гвардия снова взбунтовалась! Я все видел в окно!

Мягко отстранив от себя жену, император повернулся к Квинту Эмилию. Его присутствие успокаивало. Если префект претория не с восставшими, значит он как-нибудь их усмирит. К тому же тот сохранял полнейшую невозмутимость. Конечно, жалкие потуги недовольных вновь обернутся неудачей. Пожалуй, в этот раз следует проявить истинную суровость, казнить больше мятежников. Плетей явно недостаточно. Ход его мыслей нарушил вернувшийся Эклект:

– Там триста преторианцев, сиятельный! Они окружили дворец и стоят с обнаженными мечами.

Пертинакс даже не повернулся к управляющему, его взгляд был устремлен на префекта претория.

– Что это означает, Квинт? Ты не способен навести порядок? Сколько еще беспорядков придется на мое правление?

Квинт Эмилий наконец оторвал взгляд от пола и посмотрел на императора:

– Сиятельный Пертинакс больше не станет свидетелем мятежей. Это последний. Мои люди три месяца ждут обещанного. Они воины и не отличаются терпением. Без денег власть – пустой звук.

Он поднял глаза к небу, где собирались дождевые тучи. Хорошо, что он надел зимнюю тунику. Опустив на лицо капюшон, он прошел мимо императора, не сказав ему больше ни слова.

– Квинт Эмилий! Квинт! – закричал Пертинакс. Но массивная фигура начальника преторианцев уже виднелась на пороге.

Квинт Эмилий пересек приемный зал, вышел наружу и обвел взглядом преторианцев, не знавших, что делать теперь.

– Открывайте! – приказал он.

Те повиновались без дальнейших размышлений.

Солнце осветило все уголки приемного зала. Квинт Эмилий, казавшийся гигантским призраком, стоял на верхней ступени лестницы, у подножия которой толпились мятежники – все гвардейцы. Увидев своего начальника, они перестали кричать, но не убрали мечи в ножны.

Пертинакс побежал вслед за префектом претория.

– Квинт! – возопил император, стоя посередине приемного зала.

Эхо его голоса, будто бы шедшее из самой преисподней, отражалось от сводчатого потолка огромного помещения.

Квинт Эмилий не обернулся. Он стал молча спускаться по лестнице. Преторианцы стояли с обнаженными мечами, не очень понимая, как им быть. Понимая, что начальник не отдаст им приказа, они попросту расступились, и Квинт Эмилий пошел по этому коридору в направлении форума.

«Молчание – знак согласия», – решили мятежники. Пропустив Квинта Эмилия, они сомкнули ряды и начали подниматься по лестнице.

Пертинакс отступил в главный атриум.

– Что делать, что нам делать? – причитала Тициана.

Гельвий, чьи руки бессильно свисали вдоль тела, смотрел на отца, и в его взгляде тоже нельзя было найти ответа. Его сковал страх.

– Во дворце имеется немало вигилов, – сообщил Эклект. – Ночная стража Рима закалена в испытаниях и верна повелителю. Есть еще личные телохранители императора. Сиятельный сможет себя защитить.

Пертинакс посмотрел на Эклекта, затем на дверь в приемный зал. Слышались крики преторианцев, которые уже вошли во дворец.

– Тициана и Гельвий, идите в свои покои, – быстро распорядился император, – и возьмите с собой вигилов. А ты, Эклект, позови телохранителей. Пусть прибудут сюда.

– Что ты задумал? – спросила Тициана с дрожью в голосе. Слова давались ей с трудом.

Пертинакс ничего не ответил.

– Гельвий, иди с матерью в ее покои и делай как сказано. – Видя, что сын намерен воспротивиться, он добавил: – Они пришли не за вами. Тициана, я лишил тебя титула августы, а ты, Гельвий, больше не цезарь. Следовательно, вы не наследуете престол. Когда беспорядки закончатся, вас не станут искать. Сделай это, Гельвий. Ради своей матери.

– Да, отец, – наконец согласился Гельвий и удалился вместе с матерью, едва сдерживая слезы.

– Публий, Публий! – кричала Тициана – она обращалась к сиятельному супругу по имени.

Сын уже тянул ее за край одежды, желая как можно скорее скрыться в покоях, которым предстояло стать убежищем для них. Между тем преторианцы уже ворвались в атриум. Вбежал Эклект, сопровождаемый шестью телохранителями из числа equites singulares.

– Только эти согласились пойти, сиятельный, – уныло пояснил он, предчувствуя близкое поражение.

Пертинакс оглядел вошедших: храбрые и преданные воины, в чьих глазах, однако, читался страх. Они хорошо понимали, что враг существенно превосходит их числом. Всего через несколько мгновений их окружили десятки преторианцев с мечами в руках, наставив их на телохранителей. Те образовали небольшой круг, в центре которого стояли император и Эклект.

– Что вы себе позволяете? – вопросил Пертинакс могучим, властным голосом. При виде такой решимости мятежники отпрянули: так собака замирает на месте, когда кот выгибает хвост, вместо того чтобы спасаться бегством. – Думаете, что вы можете восставать против императора Рима? Думаете, что это останется безнаказанным? Я повелеваю тридцатью легионами! Тридцатью! – Надеясь, что это произведет на них впечатление, он продолжил сыпать цифрами: – Тридцать легионов со вспомогательными частями, вексилляриями и конницей! Более трехсот тысяч человек! Я могу призвать их всех, они явятся в Рим и раздавят вас, как муравьев! И клянусь всеми богами, мне не терпится это сделать!

Преторианцы не двигались с места.

Никто не осмеливался нанести первый удар. Неустрашимость Пертинакса привела их в замешательство. Они рассчитывали встретить старика, который бегает по всему дворцу или трусливо прячется в каком-нибудь углу, чтобы, не задумываясь, выследить его, как испуганного кролика. И кого же они увидели перед собой? Да, этот человек был немолод, как они и ожидали. Но он привык отдавать приказы и повелевать людьми, тысячами людей, закаленными в пограничных сражениях и стычках, – и его совесть была чиста как стекло. Его невозмутимость даже нравилась преторианцам, жадным до сестерциев. Но среди них был тунгр, германец с севера, поступивший на службу в римские легионы: он отличился в войне с маркоманами и поднимался все выше, пока наконец не стал преторианцем. Этот тунгр, по имени Таузий, считал, что они заняли дворец лишь потому, что несколько месяцев не получали вознаграждения. Тысячи обещанных сестерциев, ради которых гвардейцы обрекли на смерть Коммода, не встав на его защиту в решающий миг. Теперь этот проклятый Пертинакс не давал им получить деньги, ему и его товарищам. Кроме того, тунгр вовсе не знал латыни и не понимал, что говорит Пертинакс. Прекрасная речь императора глубоко подействовала на преторианцев – на всех, кроме Таузия. Он приблизился к Пертинаксу, потрясая своим оружием.

– Вот меч, который послали тебе воины! – произнес он, прежде чем накинуться на императора.

Таузий почти не знал языка императоров, которым он служил, и эти слова принадлежали к числу немногих, ему известных. Преторианцы договорились, что они станут условным знаком.

Пертинакс накрыл голову тогой и вверил себя попечению Юпитера Мстителя.

Снедаемый алчностью Таузий пронзил его грудь насквозь. Пролилась первая кровь. Остальное было делом времени. Преторианцы набросились на Эклекта и императорских телохранителей. Через несколько мгновений все защитники дворца распростерлись на полу. Воцарилось молчание. Что теперь? Один из гвардейцев встал на колени и отсек императору голову, затем взял у товарища копье и с силой вонзил его в пол атриума, в самой середине. Издавая победные вопли, солдаты пошли прочь, громко требуя денег, показывая всему Риму голову сиятельного цезаря, не сдержавшего своих обещаний.

Однако, как и предвидел Пертинакс, гвардейцы не стали обыскивать личные покои императорских родственников. Пертинакс не назначил наследников, которых можно было прикончить заодно с ним. Дальновидно лишив супругу и сына титула августы и цезаря соответственно, он спас им жизнь. Публий Гельвий и Тициана не пострадали во время этих кровавых событий.

А Рим?

Под конец этого дня, 28 марта 193 года, империя вновь осталась без августа и без цезаря. Так же, как после гибели Коммода. Все начиналось заново.