Луция вглядывалась в горизонт, приложив одну руку ко лбу, чтобы капли дождя не попадали в глаза. Другой рукой она придерживала сидевшего на коленях младенца, которого кормила грудью.

– Всадники едут в нашу сторону, отец!

Высокий, плотный мужчина вышел из сарая, где держали скотину, и встал рядом с дочерью, глядя на приближавшихся конников.

– Это легионеры? – спросила девушка.

– Не знаю, – обеспокоенно ответил отец. – Иди в дом и следи за тем, чтобы мать и дети не выходили наружу.

Луция не стала спорить и поспешила к деревянному домику, стоявшему рядом с сараем.

– Кто они? – спросила пожилая женщина. Ее лоб, руки и шею покрывали морщины, говорившие о тяжелой жизни.

– Не знаю, матушка, но отец велел закрыться в доме и не выходить.

Мать кивнула и подперла дверь толстым бревном. Луция сделала то же самое со всеми окнами, кроме одного, чтобы можно было выглядывать из него.

– Встань вон там, у огня, вместе с малышом и братьями, – сказала мать.

Луция повиновалась и, не переставая кормить младенца, примостилась рядом с очагом вместе с двумя младшими братьями, мальчиками двенадцати и десяти лет. Когда-то детей было больше, но здесь, на далеком и холодном севере, поселенцам приходилось очень тяжело: сестра и брат Луции умерли прошлой зимой, подхватив лихорадку. Ее молодой муж, отец ребенка, которого Луция сейчас кормила, скончался от той же лихорадки несколько месяцев назад. Они бежали из Рима во время опустошавшей город чумы и отправились на север, к рубежам империи, в поисках лучшей жизни. В конце жизни Марк Аврелий даже мечтал создать новую провинцию к северу от Данубия, подобно тому, как Траян образовал Дакию на востоке. Поселенцы ни о чем таком не мечтали – просто хотели обзавестись небольшим хозяйством, чтобы можно было прокормиться. Но после сражений между маркоманами и легионерами область к северу от Данубия превратилась в ничейную землю, где почти не было ни закона, ни порядка. Рим забыл об этих людях. Луция и ее родные постоянно боялись, что на них нападут маркоманы или квады, рыскавшие вдоль границы в надежде на добычу. Бедность, в которой они жили, служила им единственной защитой. Их надел, впрочем как и соседские, мало чем мог привлечь отряд северных варваров.

Мать мигом закрыла окно.

– Что там, что? – в тревоге спрашивала Луция, видя ее искаженное от ужаса лицо.

– Твой отец убит… на нас напали… – пробормотала мать, отходя от закрытого окна и ища защиты у очага. Теперь она была уверена, что им пришел конец. – Нас всех убьют.

– Это маркоманы? – спросила Луция.

– Какая разница? – сказала мать, обнимая детей.

Раздались удары в дверь.

– Во имя Юпитера, откройте! – закричали снаружи. Неизвестные говорили по-латыни без малейших признаков германского выговора.

В хижине никто не двинулся с места. Дверь продержалась недолго. Мужчины в потемневших туниках, давно не стиранных и не чищенных, ворвались внутрь. Схватив женщин, они отвели их в сторону.

– Эта слишком стара, – сказал тот, кто, видимо, был вожаком. – За нее не дадут ничего.

Сказав это, он проткнул женщину мечом с зазубренным лезвием.

– Матушка, матушка! – закричала Луция.

Обнять мать она не смогла – для этого пришлось бы выпустить из руки младенца.

– А эта сгодится. Молодая, – заметил другой, указывая на девушку, которая безутешно рыдала, склонившись над телом своей родительницы.

– И дети тоже, – добавил вожак. – Ведите их в повозку.

Луцию схватили за волосы и потащили. Девушка не имела ни малейшей возможности сопротивляться, а кроме того, была объята ужасом – вдруг они отнимут ребенка? Поэтому она покорно села в большую повозку, снабженную чем-то вроде клетки. Внутри уже сидели несчастные пленники с соседних наделов – их захватили раньше. Братьев посадили во вторую повозку; больше они никогда не увидятся.

– Вперед, – сказал предводитель работорговцев, и они направились обратно к реке. Один из разбойников подъехал к вожаку.

– Не надо было убивать того отца семейства, – заговорил он. – Чистая потеря денег. Во имя Марса, Турдитан, почему ты сразу его прикончил? Сильный, крепкий мужчина, за которого мы выручили бы много сестерциев.

– Именно потому, что он был сильным и крепким. Он создал бы нам неприятности, а я не хочу неприятностей. Этих, захваченных сегодня, мы легко продадим. Девка красива, за нее можно запросить высокую цену. А тот… Представь себе: он не дает себя связать, мы окорачиваем его, и вот он ранен или покалечен. Какой раб из него выйдет? Нет, я правильно сделал, что убил его на месте. Все прошло легко и быстро. А теперь заткнись и скачи. Я устал. Хочу поскорее добраться до Карнунта, продать этих болванов, а потом – как следует наесться, напиться и отдохнуть.

Луция слушала этот разговор, глядя во все глаза на тело отца, лежавшее на земле рядом с дорогой, по которой ехала повозка. Несколько месяцев они жили в страхе перед дикими германцами, а в итоге подверглись нападению жителей империи, которые убивали, захватывали в плен и продавали в рабство своих же сограждан.

Путь от дома Луции до заставы на окраине Карнунта занял больше шести часов. Они остановились у небольшого лагеря легионеров, охранявших пристань: возле нее стояли баржи, перевозившие товары по реке, между двумя ее берегами. Легионеры осматривали груз, обращая особое внимание на янтарь.

– Сегодня нам не везет, клянусь Геркулесом! – воскликнул Турдитан, увидев, что у заставы стоит опцион.

– Это Опеллий? – спросил один из работорговцев.

– Да. Посмотрим, сколько он захочет. Этому проклятому опциону всегда нужно больше, чем остальным.

– Стойте! – приказал Опеллий, когда всадники подъехали ближе.

Это был высокий мужчина, темнокожий и черноглазый, родом из далекой Мавритании. Его семья принадлежала к сословию всадников – ниже патрициев, выше плебеев – и жила очень скромно. Опеллий отправился в Рим, решив выучиться и стать законником, но из-за отсутствия нужных связей мир базилик и судебных разбирательств был для него закрыт. Оставалось только поступить в римское войско. Однако в те времена жалованье выплачивалось от случая к случаю, и Опеллий искал другие способы набить свой карман. Служба на границе открывала множество возможностей. За провоз товаров через реку государство взимало пошлину, но Опеллий понял, что может брать с торговцев особую плату лично для себя. Многие из них отличались еще меньшей разборчивостью в средствах, чем он сам, а происхождение их товаров почти всегда вызывало сомнения. А потому Опеллий полагал, что он обирает только тех, кто того заслуживает.

– Что привез сегодня? – спросил опцион.

– Как всегда, рабов с севера.

Опеллий медленно обошел первую повозку, осматривая сидевших в клетке пленников. Турдитан, сошедший с коня, сопровождал его. Он вручил опциону горсть сестерциев – плату, которую взимала империя, – и еще немного для самого Опеллия. Оба расположились так, чтобы остальные легионеры этого не видели. Конечно, те знали о происходящем, но все же опцион считал, что взятки не следует брать прилюдно.

– Кажется, они не очень-то с севера, – заметил Опеллий.

– Ты о чем?

– Клянусь всеми богами, это бросается в глаза! Среди них нет ни одного светловолосого. Видимо, эти несчастные – поселенцы, которых ты захватил во время незаконного налета, а не рабы.

Турдитан подошел поближе и заговорил шепотом – легионеры, поняв, что их начальник чем-то недоволен, насторожились.

– Если тебе нужно больше денег, скажи мне, и ты получишь их в следующий раз. Но не вмешивайся в эти дела, иначе мы оба окажемся в проигрыше. Ты же знаешь, что всем этим заправляет важный человек из Рима. Хочешь, чтобы я написал ему и рассказал о начальнике пограничной стражи, который решил отнять у него главный источник дохода? Предупреждаю, это очень влиятельный сенатор.

До Опеллия уже доходили слухи о том, что незаконной работорговлей руководят из далекого Рима – во главе дела стоит могущественный сенатор Дидий Юлиан. Но, видимо, ни у кого не было ни доказательств, ни желания покончить с этим. С одной стороны, рабов не хватало, с другой – у наместников приграничных провинций было много других забот: сейчас, например, им предстояло решить, стоит поддерживать Пертинакса или нет. В разгар борьбы за власть никто не собирался отстаивать права несчастных поселенцев.

Опеллий погрузился в молчание. Нет, он не станет предпринимать никаких действий, чтобы покончить с незаконным промыслом. Даже наоборот: почему бы не получить свою долю выгоды? Конечно, в той мере, в какой это устроит Турдитана. Было видно, что работорговец не намерен давать ему больше денег, чем обычно… по крайней мере, в этот день.

Какую бы еще выгоду из этого извлечь?

Начальник заставы еще раз обошел повозку и остановил взгляд на самой молоденькой девушке. Красавица! Правда, с младенцем на руках. Но что с того? Главное – привлекательная наружность. Он уже много лет не видел юной, красивой женщины. Скромное жалованье опциона позволяло ему лишь изредка заглядывать в карнунтские лупанарии, вот и все. Но там не было таких молодых и прекрасных созданий, какие встречались в Риме.

– Что ж, думаю, на севере тоже попадаются черноволосые варвары с темными глазами, – наконец проговорил он на радость Турдитану и его подручным.

Луция хотела было сказать, что эти мерзавцы безжалостно схватили их, но этот начальник с мрачным взглядом не внушал ей доверия. И потом, кто стал бы ее слушать? Если начальник не поможет, работорговцы выместят свою злобу на ней. Или, что еще хуже, на ребенке. Поэтому Луция не произнесла ни слова и затаила дыхание. Что будет дальше? Наверное, только новые несчастья.

Опеллий сказал что-то на ухо Турдитану.

– Хорошо, – ответил тот. – Но не повреди товар.

Турдитан направился к повозке, велел открыть клетку, схватил Луцию за руку и повел в небольшой дом, стоявший у начала дороги к пристани и предназначенный для стражников заставы.

– Отдай ребенка, – велел он Луции, когда они оказались внутри.

– Нет, прошу тебя, нет, только не ребенка… – принялась умолять девушка, крепко обнимая сына, как бы для того, чтобы оградить его от всех этих жестокостей.

Турдитан подошел к Луции, чтобы вырвать младенца из ее рук, но тут сзади послышался голос Опеллия:

– Оставь ей ребенка и уходи.

Турдитан пожал плечами.

– Сделай это сам, – сказал он и вышел из домика.

Молодая мать осталась наедине с Опеллием. Тот закрыл дверь.

– Уже давно, – начал он, – я не был с такой красивой девушкой. В Риме есть красивые и, конечно же, дорогие гетеры, но они далеко. Мне очень не хватает их, но пока что сгодишься и ты. Ты станешь моей наградой за многие месяцы, которые я проводил с уродливыми потаскухами карнунтского военного лагеря.

– О нет, прошу тебя… – взмолилась Луция, не отпуская ребенка.

Опеллий медленно направился к ней.

– Я могу заставить тебя. Правда, придется пустить в ход кулаки, а я обещал этому недоумку Турдитану, что не стану портить твое тело. Но в этом нет надобности. Ты сделаешь все, что я потребую, или младенец не покинет эти стены живым.

Девушка упала на колени. Мысли лихорадочно крутились у нее в голове.

– Если ты убьешь его, придется заплатить работорговцу.

Опеллий склонился над ней со злобной ухмылкой.

– А ты неглупа, – сказал он, поглаживая ее черные волосы, длинные и прямые. – Так и есть, мне придется заплатить Турдитану за твоего ребенка. Но малолетки мрут как мухи. Дети начинают чего-нибудь стоить лет с восьми-девяти, когда они уже достаточно окрепли, чтобы работать в поле, например. Мне не слишком хочется платить, но я могу себе это позволить. Ну а ты – хочешь ли ты потерять ребенка?

Он отошел прочь и уселся на походное ложе.

– Что я должна сделать? – спросила Луция дрожащим голосом.

– Оставь ребенка на полу, разденься и иди ко мне.

Луция огляделась вокруг. Земляной пол промок, крыша протекала. За последние несколько недель прошло много дождей – обычное дело в этих краях. В комнате не было ни одного сухого места. Только кровать выглядела более или менее пристойно – на ней лежали чистые новые одеяла.

– Прошу тебя, разреши оставить малыша на кровати.

– А мы с тобой ляжем на мокрый пол и будем барахтаться в воде? – разгневанно прорычал опцион. – Вряд ли я получу удовольствие. Бросай уже этого треклятого ребенка и иди сюда! Мое терпение на исходе. Этот глупец Турдитан скоро забеспокоится, а я хочу использовать тебя по полной.

Луции пришлось оставить ребенка на полу. Единственной защитой ему служило тонкое шерстяное одеяльце. Вскоре вода пропитала ткань, младенцу стало холодно и мокро, он заплакал. Девушка быстро разделась и постелила свою шерстяную тунику рядом с малышом, чтобы положить его сверху и хоть как-то защитить от влаги и холода. Но тут Опеллий поднялся и, нетерпеливо схватив Луцию за руку, потянул на кровать, прежде чем она успела уложить малыша.

Ребенок плакал и плакал.

Все это время она не открывала глаз.

Турдитан, ждавший снаружи, сплюнул на землю.

– Если этот распроклятый Опеллий повредит товар, он вернет мне все до последнего сестерция, – пробормотал он сквозь зубы.

Прошло много времени, прежде чем Опеллий появился в дверях с довольным видом. За ним шла девушка в мокрой измятой тунике. Младенец на ее руках кричал не переставая.

– В повозку, – велел Турдитан девушке.

– Можешь ехать дальше со своим грузом, – сказал ему Опеллий.

Тот не ответил, внимательно осматривая девушку и ребенка. Если не считать того, что проклятый младенец плакал, остальное было в порядке.

– Сделай так, чтобы он заткнулся, – сердито бросил работорговец, обращаясь к Луции.

Он отдал еще несколько распоряжений, и повозка с рабами наконец выехала на дорогу, ведшую к пристани. Турдитан надеялся избавиться от всех пленников в тот же день, после полудня, выручив за них круглую сумму. Предстояло выслать деньги сенатору Юлиану за рабов, проданных в последний месяц, но и после этого у Турдитана должно было остаться еще много монет. Дела шли хорошо.