Императорская стрела пронеслась совсем рядом с волосами Юлии, слегка их взвихрив, и сломалась о пустое каменное сиденье позади нее.

Раздались женские крики.

Юлия не издала ни звука.

Бассиан поджал губы в безмолвном гневе, но не шелохнулся. Он восхищался матерью, ее неодолимой смелостью: стрела просвистела совсем близко, а она даже не дрогнула.

– Даже не шевельнулась. Видел? – обратился Коммод к Квинту Эмилию.

Все это удивляло и в то же время забавляло его.

– Видел, сиятельный.

– Либо необычайное мужество, либо безумие. – Император повернулся к префекту претория. – Это было испытание, и она его выдержала. Думаешь, я помешался? Многие так думают, но они ошибаются. Я сделал ей предупреждение. Как по-твоему, теперь она осмелится покинуть Рим без моего разрешения?

– По-моему, не осмелится, сиятельный.

– Ну вот, наконец-то ты понял меня. Долго же ты соображал! Пусть список тех, кто способен на предательство, хранится у тебя. А мы пока перейдем к другим развлечениям.

Квинт Эмилий с облегчением свернул папирус и медленно засунул его за пазуху.

Император меж тем взял новую стрелу и вновь опустил лук, как в начале травли. Звери падали один за другим, и наконец остался только громадный испанский медведь.

– Еще одну.

Получив стрелу, Коммод нацелил ее на бурого медведя. Тот бродил, сбитый с толку, объятый ужасом, среди трупов животных, свезенных сюда со всей империи. Выстрел оказался таким же метким, как и все прочие, кроме одного – того, что был сделан в сторону Юлии Домны.

Зверь повернулся вокруг свой оси и попытался вынуть лапами стрелу, вонзившуюся ему в шею. От этого кровь полилась еще обильнее. Медведь издыхал под неистовые выкрики зрителей.

Император улыбнулся и поднял левую руку, в которой держал лук. То был условный знак: вольноотпущенники открыли двери в полу арены, выпустив десятки медведей, привезенных из Испании, Каледонии, Британии, Далмации, с берегов Данубия… Всего девяносто девять. Коммод перестрелял их одного за другим, просто из удовольствия видеть, как они корчатся от боли у его ног. Наконец властелин вздохнул, словно его одолела усталость или, хуже того, скука, и отдал лук одному из преторианцев.

– Пожалуй, настало время спуститься на арену, – заметил он, стоя с поднятыми руками: двое рабов надевали на него панцирь и шлем мурмиллона. – Сегодня Геркулес расправится с десятками врагов!

И он принялся спускаться по деревянной приставной лесенке в одну из четвертей, на которые делилась арена. Оказавшись внизу, Коммод стал размахивать руками, сжимая левой рукоятку длинного меча: ему были отчаянно нужны одобрительные возгласы – даже несмотря на то, что многие места пустовали. После того как стрела пролетела рядом с Юлией Домной, часть зрителей покинула амфитеатр. Но были те, кто остался добровольно – из нездоровой страсти к жестоким забавам, любопытства, страха перед императорским гневом или по всем трем причинам сразу – и вынужденно, как, например, сенаторы. Все они беспрерывно выкликали одно и то же имя: одни с воодушевлением, другие же, казалось, по обязанности.

– Геркулес, Геркулес, Геркулес!

Снова открылись двери в арене, те, через которые выпускали хищников. Преторианцы, пришедшие с императором, включая Квинта Эмилия, испытали прилив страха: никто не знал, что за представление задумал устроить император, втайне отдавший приказы вольноотпущенникам в подвале.

Из каждой двери появился свирепый на вид воин, который угрожающе размахивал оружием. Квинт Эмилий тут же успокоился, увидев, что это калеки, пострадавшие в боях. У одного не было руки, у второго – ноги, у третьего – того и другого: он вкатился на деревянной тележке. Тому, у кого недоставало обеих рук, мечи прикрепили к защитным наручам. Все, кроме бойца на тележке, выглядели весьма грозно: издалека, с мест, предназначенных для публики, трудно было понять, что эти люди неспособны дать достойный отпор.

Спокойствие, охватившее Квинта Эмилия, сменилось отвращением. Раньше эти несчастные храбро сражались за Рим. Судьба распорядилась так, что они получили жестокие ранения; врачи в валетудинариях спасли им жизнь, навсегда изувечив их тела. Теперь же император, крепкий мужчина в расцвете сил, собирался без труда умертвить их. Жизнь бывших воинов должна была окончиться в этот роковой день, самым ужасным и унизительным образом. Вот оно – императорское воздаяние за верную службу!

– Двадцать, я прикончил двадцать человек! Ты видел, Квинт? – спросил император.

Голос его звучал властно, но он явно запыхался: убивать было нелегко, пусть даже речь шла о безруких и безногих. Вонзить меч как можно глубже, переломать кости, потянуть за рукоятку и выдернуть клинок, снова всадить его, покрутить, чтобы превратить в кашу внутренности, сердце, печень…

– Да, сиятельный, двадцать человек, – вяло отозвался префект претория. Ему впервые стало все равно, заметит император его безразличие или нет.

Юлия все еще ощущала на себе взгляды женщин, чьи мужья были врагами Септимия Севера. Но потом, слыша вопли зрителей и стоны несчастных, павших от руки императора, матроны вновь сосредоточились на том, что делалось внизу, – на печальном зрелище, замысел которого возник в больном мозгу императора. Юлия же не стала смотреть туда, а вместо этого слегка задрала голову, чтобы видеть преторианцев, охранявших доступ на пятый ярус. Те жадно прислушивались к крикам боли. Она пристально разглядывала их лица, не говоря ни слова, держа сыновей за руки. Дети, как и все остальные, не отводили глаз от арены, где притворно геройствовал император – Геркулес, властвовавший над всеми ними.

Юлия вздохнула. Кажется, Коммод больше не собирался пускать в нее стрелы. Перед ее мысленным взором вновь встали напряженные лица преторианцев.

Избиение калек продолжалось больше часа.

Прикончив нескольких несчастных, император делал краткую передышку: снимал шлем, пил воду и вино. После этого вновь открывались двери в арене и появлялись новые призраки – двигавшиеся ползком, хромавшие, даже носившие шлемы без прорезей, как гладиаторы-андабаты. Коммод безжалостно лишал их жизни при помощи меча, одного за другим.

Вся эта четверть арены была залита кровью.

Коммод в последний раз снял шлем, отдал его одному из преторианцев, полез по деревянной лестнице и пошел по стене с поднятыми руками. Сенаторы, всадники, торговцы, люди самого разного состояния, даже женщины, бурно приветствовали императора, выкликая любезное ему имя:

– Геркулес, Геркулес, Геркулес!

Лишь некоторые patres conscripti робко молчали: полные гнева и тревоги, они уже подумывали о бунте. В их числе были Пертинакс, Гельвий, Сульпиций, Тит, Клавдий и Аврелий Помпеян. Все они глядели на Диона Кассия, ошеломленного и одновременно испуганного, – он встал, чтобы издать хвалебный возглас. Под этими презрительными взглядами он словно съежился, замолчал и сел на свое место.

– Простите меня, – тихо произнес он.

Юлия также хранила молчание, переводя взгляд с одного преторианца на другого, пристально исследуя их черты. Затем она посмотрела на пустые места и, наконец, на одинокую стрелу, выпущенную императором и теперь лежавшую на камнях, рядом с красным полотнищем.

Коммод стоял в середине ложи, приветственно помахивая руками. Одновременно он обратился к Квинту Эмилию:

– А она так и не ушла. – Он показал туда, где сидела прекрасная супруга Септимия Севера. – Ну что ж, наблюдай за ней. И за другими – Салинатрикс, женой Альбина, и Мерулой, женой Нигера. Вообще за всеми, кто есть в списке.

– Да, сиятельный.

– И никогда впредь, слышишь, никогда не ставь под сомнение мои приказы. Если я требую назвать мне имя из списка, ты называешь его, Квинт, ты не размышляешь. Я думаю за нас двоих, за весь город. Но главное, Квинт, – император подошел вплотную к начальнику гвардии и заговорил ему в ухо, – ради твоей же собственной безопасности не думай слишком много. Это рискованно.

– Не буду, сиятельный.

– Прекрасно. Завтра вернемся сюда. Будет представление на несколько дней. Вышло очень хорошо.

Коммод направился к выходу, преторианцы последовали за ним. Среди них был и Марцелл, тот самый центурион, которого император похвалил в присутствии Квинта Эмилия.

Префект претория слегка задержался в ложе. Он посмотрел сначала на рабов, которые убирали туши животных и трупы людей, а затем поднял глаза на пятый ярус, где все так же неподвижно сидела Юлия Домна, держа за руки своих детей.

Потом Квинт Эмилий быстро зашагал, нагоняя своих солдат.

Император угрожал ему уже в третий раз.

Думать ему запретили, но что еще ему оставалось? Ничего другого, как думать, и притом крепко.

Бесконечная травля хищников, а затем калек наконец завершилась. Юлия медленно поднялась со своего места и, ведя с собой детей, направилась к проходу, что вел наружу, миновав по пути кучку женщин. И снова ее обожгли взгляды, полные презрения и ненависти. Похоже, многие считали, что она поставила под удар их всех.

– Сегодня император целился не так метко, как всегда, – изрекла Салинатрикс, давая понять, что он промахнулся, стреляя в Юлию.

Чтобы еще больше подчеркнуть свое презрение, супруга наместника Британии рассмеялась. Мерула и Скантилла, жена богатого сенатора Дидия Юлиана, последовали ее примеру.

Юлия остановилась, буравя глазами лицо той, что весело (как ей думалось) пошутила.

– Настанет день, Салинатрикс, когда ты пожалеешь о сказанном сегодня. И ты, и твои подружки.

И Юлия обвела всех трех взглядом, в котором читались гнев и отвращение. Потом вновь зашагала, быстро удаляясь вместе с детьми.

Салинатрикс все смеялась, так, словно не придавала никакого значения угрозе. Но слова Юлии прочно засели у нее в голове и в душе. Супруга Клодия Альбина как никогда желала смерти этой проклятой чужестранке, сирийке, которую простодушный Север взял в жены. Она чувствовала, что сирийка способна, и очень скоро, воплотить свою угрозу в жизнь. Конечно, если никто не прикончит раньше ее саму.

Юлия меж тем дошла до места, где ее ждал атриенсий.

– Уведи нас отсюда, Каллидий! Да побыстрее!

– Да, госпожа, – отозвался раб и повернулся к толпе, скопившейся в проходе. Зеваки тянули шеи в надежде увидеть женщину, по которой стрелял сам император. – Дорогу, дорогу! – выкрикивал Каллидий, расталкивая собравшихся, а порой и раздавая тумаки.

Так, при помощи толчков и криков, он мигом – как всегда – выполнил повеление госпожи. Вскоре все они были уже дома.

Юлия ни с кем не поздоровалась. Увидев каменное лицо сестры, Меса хотела было расспросить ее о том, что случилось, но Юлия быстро прошла в свои покои. Меса решила ее не беспокоить. Дети остались с теткой в атриуме.

Каллидий открыл для Юлии дверь ее спальни. Он видел, что произошло в амфитеатре Флавиев, от начала до конца, и не знал, как себя вести. Супруга наместника достала из кошелька, который носила за пазухой, несколько монет, и протянула их рабу, даже не обернувшись.

– Можешь идти, – сказала она.

Атриенсий взял монеты, проявив чудеса ловкости, чтобы не коснуться руки своей госпожи. Он не был уверен, что после всего этого стоит оставлять ее одну. Лучше, если с ней будет сестра… Но кто он такой, чтобы обсуждать недвусмысленный приказ?

– Да, госпожа, – ответил он и удалился с деньгами, бесшумно закрыв дверь спальни.

Судя по всему, хозяйке очень хотелось тишины.

Юлия наконец осталась одна.

Она больше не могла сдерживаться. Все ее тело сотрясалось от внутренних толчков. Юлия попыталась сглотнуть слюну, но это не помогало против корчей. Направившись в угол комнаты, она согнулась, положила руки на живот и принялась извергать из себя содержимое желудка.

В первый день он в одиночку убил сотню медведей, бросая в них дротики сверху, из-за ограды. Дело в том, что через весь амфитеатр были проведены наискосок две прочные стены, которые поддерживают перекрывающие их трибуны вокруг арены и пересекаются ровно посередине, чтобы в животных, разделенных по отсекам, отовсюду легко можно было попасть дротиком, бросая его с близкого расстояния. <…> Подобного рода игрища в общем и целом продолжались четырнадцать дней. Пока сражался Коммод, мы все, сенаторы и всадники, вместе исправно посещали амфитеатр… Что же касается остальной части народа, то многие вообще не посещали амфитеатр, а некоторые уходили, едва взглянув на это зрелище, отчасти из стыда по поводу происходящего, отчасти из страха, так как прошел слух, что Коммод захочет расстрелять сколько-то зрителей из луков, подражая Гераклу, который убил стрелами Стимфалийских птиц.