Глава 19. Москва

Ранним утром 28 августа мы с Кроуном вылетели из Самары. До Москвы оттуда было почти 900 км. Наш самолет физически не мог покрыть это расстояние за один перелет, поэтому мы полетели через Арзамас.

На подлете к городу мотор начал чихать, потом задымился. Кроун сбросил скорость и высоту, переводя самолет в планирование. И выключил двигатель сразу, как только колеса коснулись земли.

– Что случилось? – спросил я, вылезая из кабины.

– Пока не знаю, – ответил военлет. – Буду разбираться.

– Это надолго? Может быть, мне другой самолет вызвать?

– Сегодня не полетим. Буду мотор перебирать. Ближе к вечеру скажу точно. А вызывать подмену пока не нужно, я должен справиться. Если бы было что-то серьезное, мы бы до полосы просто не дотянули.

– Хорошо, подождем.

Я пообедал, немножко погулял по городу. Вернулся на аэродром.

– Ну как? – спрашиваю. – Появилось понимание?

– Да, все нормально. Прокладка накрылась.

– Надеюсь, не та, которая между штурвалом и сиденьем?

– Нет, к счастью, не она, – ответил Роман, усмехнувшись. С чувством юмора у него было нормально. – В двигателе. Я ее заменил, сейчас соберу движок и немного погоняю его на разных режимах. Но сегодня по светлому мы в Москву уже не успеем. Как вы смотрите на то, чтобы тут переночевать и вылететь утром?

– Положительно смотрю. Тем более что тебе тоже отдохнуть нужно.

Я прошел на телеграф и отправил Бонч-Бруевичу телеграмму, что буду в Москве завтра во второй половине дня. Михаил Дмитриевич ответил, что будет ждать меня на Пречистенке в Оперативном отделе Наркомата по военным делам.

До Москвы мы долетели без происшествий. Мотор работал ровно. Повезло мне с Кроуном. Он оказался не только военлетом и механиком в одном лице, но и весьма ответственным человеком.

На Пречистенке мы встретились, как стало уже привычным, втроем. Но на этот раз ограничились чаем. Слишком уж серьезный нам предстоял разговор. Сначала я доложил о рейде Корпуса, решении чехословацкого вопроса, обстановке, сложившейся на восточном театре военных действий. И высказал свои соображения по дальнейшему развитию событий.

Я предложил по возможности развить успех и, воспользовавшись уходом чехословацкого корпуса, освободить Челябинск, Екатеринбург, Курган и Тюмень. После чего перейти к оборонительным действиям, используя реку Тобол в качестве естественного водного рубежа. И сделать это все нужно безотлагательно. Природа, как известно, не любит пустоты, и если мы сейчас не займем эти города, то вскоре там закрепятся белые.

Посовещавшись, мы решили, что для продуктивных действий на этом направлении имеет смысл выделить из Восточного фронта Северную группу войск, переподчинив ей Вторую армию Василия Ивановича Шорина, действующую на правом фланге, и Третью армию Михаила Михайловича Лашевича на левом фланге в районе Перми и Екатеринбурга, усилив их партизанской армией Блюхера. В качестве командующего Северной группой войск мы решили предложить бывшего полковника и Георгиевского кавалера Шорина, а комиссаром Лашевича.

Одновременно с этим Южной группе войск, в которую войдут 1-я и 4-я армии Восточного фронта, необходимо очистить от белых все левобережье Волги вплоть до Урала. Командование Южной группой войск Бонч-Бруевич предложил поручить Иоакиму Иоакимовичу Вацетису, а в качестве комиссара придать ему Михаила Васильевича Фрунзе, хорошо зарекомендовавшего себя в процессе подавления Ярославского восстания.

Теперь нам нужно было согласовать эти решения с Владимиром Ильичом. И как можно скорее. Бонч-Бруевич предположил, что мне это будет сделать проще, так как Ленин наверняка захочет услышать о результатах рейда от его непосредственного участника. А после этого можно будет плавно перевести разговор на наши дальнейшие планы и заодно согласовать назначения. Я пообещал, что попробую договориться о встрече прямо завтра.

Ночевал я в Кремле. Утром подошел к Лидии Александровне Фотиевой, представился и спросил о том, когда Владимир Ильич сможет меня принять. Она попросила меня подождать с этим вопросом, так как Ленин сейчас занят – к нему только что с чем-то срочным зашел Дзержинский.

Феликс Эдмундович вышел минут через двадцать, чем-то сильно расстроенный.

– Что случилось? – спросил я, поздоровавшись.

– В Петрограде Урицкого убили.

– Как? Кто?

– Из Петрограда передали, что какой-то еврей. Каннегисер. Выстрелил в Моисея из револьвера прямо в фойе Комиссариата внутренних дел Петроградской коммуны. Это на Дворцовой площади.

– Я знаю, где расположен комиссариат. Каннегисера взяли?

– Да, уже допрашивают. Я тоже сейчас туда еду. Владимир Ильич велел лично разобраться.

– Вы уж разберитесь, Феликс Эдмундович. Моисей Соломонович был честным и принципиальным человеком, хорошо делал свою работу и, по-видимому, многим наступал на хвосты.

– Разберусь, Михаил Степанович. У вас все нормально?

– Да, все хорошо. Окончательно закрыли проблему с Чехословацким корпусом, взяли Уфу и Оренбург.

– Молодцы! Продолжайте в том же духе. Как там Лацис у вас? Справляется?

– Очень хорошо. Повязал в Самаре все руководство Учредиловки. И мы ему из Уфы еще несколько фигурантов доставили. Так что сейчас плотно работает по их связям. Как закончит копать, сам перед вами отчитается.

– Вот и ладно. Когда вернусь из Петрограда, зайдите ко мне, расскажу обо всем, что там нарою. Если вы, конечно, задержитесь в Москве до моего возвращения.

– Мы скорее в Петрограде увидимся. Я сейчас к Владимиру Ильичу, а потом планирую на денек-другой тоже наведаться в Петроград. У меня семья там, да и на Курсы надо заглянуть. Проверить, как второй выпуск готовят.

– Тогда там и встретимся. А Ленина вы сейчас не трогайте, ему надо к совещанию подготовиться. Подождите до обеда. Тогда и поговорите.

– Хорошо, Феликс Эдмундович, я так и сделаю.

Я попросил Лидию Александровну спросить у Владимира Ильича, удобно ли будет, если я напрошусь к ним на обед. Она зашла в кабинет к Ленину и почти сразу вышла обратно. Улыбнулась мне уже иначе, чем при знакомстве, и сказала, что Владимир Ильич велел передать:

– Очень даже удобно, подходите к шестнадцати часам, всенепременнейше.

Обедали мы в квартире Ленина, которая находилась здесь же, в Кремле. Вчетвером: Владимир Ильич, его младшая сестра Мария Ильинична, Лидия Александровна Фотиева и ваш покорный слуга. Обеих женщин я сегодня увидел впервые. Лидия Александровна – интеллигентная миловидная женщина, ставшая секретарем Ленина всего несколько дней назад, была моей ровесницей. Мария Ильинична была старше меня на три года – ей уже стукнуло сорок. Тоже интеллигентная и хорошо образованная, но назвать ее миловидной у меня язык не повернулся бы. В общем, визуально она была вполне узнаваема по своей партийной кличке Медведь.

Посуда была дорогой – настоящий фарфор, а еда самой обычной, но сытной: борщ с маленькими кусочками мяса, просяная каша с маслом, по ломтику хлеба на каждого и чай с сахаром вприкуску. Перед тем как приступить к трапезе, Ленин представил меня женщинам, упомянув, между прочим, что на прошлой неделе под моим руководством были освобождены Симбирск и Самара, доставлен из Казани золотой запас Российской империи, и даже хлеб, который лежит на столе, прислан мной из Самары.

Эти слова вызвали живейший интерес Марии Ильиничны, родившейся в Симбирске и учившейся в Самаре. Она буквально засыпала меня вопросами о том, что сейчас творится в этих городах. Я рассказал, упомянув, что мы смогли сохранить оба моста, один из которых уже был подготовлен к взрыву. Описал рейд Корпуса на Уфу, отправку во Владивосток Чехословацкого корпуса, освобождение Уфы и Оренбурга.

Потом уже Ленину доложил об организационных и кадровых перестановках, задуманных нами с Бонч-Бруевичем для реализации дальнейших планов. Владимир Ильич согласился с нашими предложениями, после чего извинился, что продолжить беседу не сможет – ему сегодня надо еще успеть выступить на двух митингах.

– Володя, возьми с собой охрану! – потребовала Мария Ильинична.

– Вздор, Маняша, это совершенно лишнее, – не согласился Ленин со своей младшей сестрой. – От кого меня там охранять? От рабочих?

– Владимир Ильич, а давайте я с вами съезжу, – предложил я, поднимаясь из-за стола. Заодно и договорим в машине.

– Поехали, товарищ Свечников.

В дороге я вернулся к нашему давнишнему разговору о продотрядах. Рассказал о перегибах, творящихся на местах. И сумасбродных действиях некоторых приезжих уполномоченных, не имеющих ни малейшего представления о том, как в этих краях живут люди, провоцирующих бунты и озлобление населения. Потом добавил, что сейчас, когда мы освободили от белых новые территории, надо сделать так, чтобы тамошние жители почувствовали разницу между отношением к ним белогвардейцев и Советской власти. Которая не грабит, а предлагает поделиться излишками и что-то дает взамен. Ленин обещал подумать над моими словами.

Первый митинг, так уж совпало, проходил в здании бывшей Хлебной биржи на Гавриковской площади. Ленин прочитал лекцию на тему: «Две власти (диктатура рабочих и диктатура буржуазии)». Потом отвечал на вопросы. Я держался поблизости, внимательно посматривая по сторонам, но ничего подозрительного не заметил.

Второй, более многолюдный митинг проходил на заводе Михельсона, перепрофилированном в 1916 году на производство снарядов. Машину мы оставили во дворе, а сами прошли в гранатный цех, где собралось несколько тысяч человек. Ленин выступал на этом заводе уже в четвертый раз, и его там хорошо знали. Поэтому бурно приветствовали, внимательно слушали и не стеснялись задавать вопросы. Этот процесс не прекратился даже после окончания митинга, когда мы возвращались к машине: одна из женщин шла рядом с Лениным, жалуясь ему на то, что заградительные отряды отбирают у людей хлеб и продукты на вокзалах и в поездах. Я контролировал обстановку, держась на несколько шагов позади.

Меня никто и никогда не учил даже азам работы телохранителя, но основные ее принципы я тем не менее интуитивно понимал. Нужно было не привлекать к себе внимания, оттесняя людей от охраняемого лица, не вертеть постоянно головой и не суетиться понапрасну. Быть как все и при этом задействовать на полную катушку все сигнальные системы организма. И реагировать только на что-либо чужеродное, каким-то образом диссонирующее с окружением, явно выбиваясь из общего фона. В общем, точно таким же образом, как в разведке.

Ленин уже дошел до машины, взялся за ручку двери и повернулся лицом к женщине, заверяя ее, что обязательно разберется в этом безобразии. В этот момент я каким-то верхним чутьем ощутил приближающуюся опасность. Сзади и справа. Плавно, не делая резких движений, я обернулся и встретился глазами с немолодой женщиной явно выраженной семитской внешности. Мне сразу не понравились лихорадочный блеск ее глаз и напряженное, буквально закаменевшее лицо. Секунду спустя я отреагировал на движение кисти ее правой руки, ранее скрытой от меня портфелем и зонтиком, которые женщина держала в левой, и шагнул навстречу, резко сокращая дистанцию и закрывая собой стоящего у машины Ленина.

Лицо женщины исказила злобная гримаса, а правая рука с крепко зажатым в ней пистолетом пошла вверх. Чувствуя, что не успеваю, я рванулся к ней. Сухо треснул негромкий выстрел, и я ощутил болезненный удар в левое плечо. Но я был уже рядом, перехватил ее вооруженную руку своей правой и толкнул вверх. Вторая пуля свистнула около моего уха, третья и четвертая (женщина продолжала жать на курок) ушли в небо.

Напуганные выстрелами рабочие прыснули в стороны, и мы с террористкой на несколько секунд остались одни. Степан Гиль, выскочивший из-за руля при звуках выстрелов, заслонил Ленина собой и попытался запихнуть его в машину.

Потом мне на помощь пришел оказавшийся поблизости комиссар Степан Батулин. Вдвоем (я мог действовать только правой рукой) мы отобрали у террористки пистолет, оказавшийся браунингом номер один, и связали ей руки.

Плечо болело зверски, но крови было немного – видимо, крупные сосуды оказались не задеты. Меня наскоро перевязали, после чего я велел Батулину и подошедшему к нам сотруднику Наркомата военных и морских дел собрать гильзы и везти террористку в ЧК, чтобы передать там Яше Петерсу, являвшемуся заместителем Дзержинского. После этого Гиль отвез нас с Лениным в Кремль. Там Вера Михайловна Бонч-Бруевич (жена Владимира – брата Михаила Дмитриевича) оказала мне квалифицированную медицинскую помощь, обработав и зашив обе дырки (рана оказалась сквозной, поэтому пулю извлекать не потребовалось).

Через двадцать минут в Кремль примчался Яков Христофорович Петерс, которому не терпелось получить информацию из первых рук. Я подробно рассказал ему о покушении и спросил, установили ли личность террористки. Оказалось, что она ее и не скрывала, более того, сразу призналась, что покушалась именно на Ленина. По собственной, так сказать, инициативе.

На следующее утро я почувствовал себя лучше и попросил отвезти меня в ВЧК к Петерсу, чтобы поучаствовать в допросе террористки. В том, что касалось ее лично, женщина почти не запиралась, и мы с Яшей Петерсом узнали много интересного.

Бывшая эсерка Фанни Ефимовна Каплан впервые стала террористкой еще в далеком 1906 году, собираясь взорвать киевского генерал-губернатора Сухомлинова. Но тогда ей тоже не повезло – бомба взорвалась преждевременно (еще в процессе ее изготовления). В результате этого взрыва никто не погиб, но Фанни была травмирована и арестована полицией. После полученной травмы она полностью ослепла при нахождении в каторжной тюрьме. Но потом в Крыму ей сделали операцию, и зрение восстановилось. Не в полном объеме, конечно, но вполне достаточном, чтобы не пользоваться очками.

Версию о том, что Каплан покушалась на Ленина вследствие личной неприязни, мы отбросили сразу. Особенно с учетом того, что зрение ей вернул Дмитрий Ильич Ульянов, являющийся младшим братом Ленина. Не поверили мы и в то, что два покушения (на Урицкого и Ленина), проведенные в один и тот же день по практически одинаковому сценарию, никак не связаны между собой.

Выбивать из женщины правду? Чем мы тогда будем лучше практикующих такие методы белогвардейцев? Я предложил Петерсу другой способ. Через полчаса мы (за двумя подписями) отправили телеграмму Дзержинскому. В ней содержалось предложение объединить дело и срочно привезти Каннегисера в Москву. Прихватив заодно профессора Владимира Михайловича Бехтерева, который может оказать нам бесценную помощь при проведении расследования покушений.

Феликс Эдмундович не хуже нас с Яшей понимал суть происходящего: если сейчас ликвидировать исполнителей, то будут оборваны все ниточки, ведущие к организаторам покушений. А еще он знал про одну из сильных сторон профессора Бехтерева. Владимир Михайлович был сильным гипнотизером.

Личная просьба о помощи председателя ВЧК – это явно не тот случай, когда можно немножко покапризничать или сослаться на занятость. Поэтому первого сентября Бехтерев уже был в Москве, и мы приступили к допросу исполнителей.

Под гипнозом Каннегисер рассказал, что приказ на убийство Урицкого он получил от Бориса Викторовича Савинкова, но не лично, а через сотрудника ЧК Сиднея Релинского, давшего ему револьвер и указавшего, где и в какое время нужно будет ждать Урицкого.

Аналогичные показания дала под гипнозом Фанни Каплан. Только в ее случае приказ поступил от Марии Александровны Спиридоновой. Все остальное совпало в точности, за исключением револьвера. Ей Сидней Релинский вручил Браунинг 1900. И порекомендовал надрезать головки пуль для того, чтобы превратить их в разрывные.

Я немедленно уточнил у Яши про пули. У меня-то в плече остались аккуратные дырочки.

– Она надрезала, – подтвердил Петерс. – Я осматривал те пули, которые остались в обойме. Но, не имея подобного опыта, подпилила недостаточно для того, чтобы оболочка раскрылась при попадании в мягкие ткани. У тебя ведь кость не задета?

– Нет, повело.

– Это точно. Иначе с противоположной стороны была бы здоровенная дыра. Эта пуля на расстоянии в десять метров пробивает четыре дюймовые доски. А в тебя она почти в упор стреляла.

Портреты Сиднея Релинского, нарисованные террористами под гипнозом, были выполнены в разной манере, но практически не отличались друг от друга. На обоих был изображен один и тот же человек. Вот только в ЧК никогда не работал Сидней Релинский. Такого человека вообще не существовало. Зато Дзержинскому был известен Сидней Редли, являвшийся агентом Британской разведки. Именно с его подачи Блюмкин и Андреев убили немецкого посла Мирбаха. При этом приказ на убийство они тогда получили от Марии Александровны Спиридоновой.

После окончания гипнотических сеансов мы поблагодарили Владимира Михайловича и, взяв с него слово, что он никому и ничего не расскажет об услышанном, отправили на вокзал. А сами поехали к Ленину. Втроем.

Докладывал Дзержинский. Про Дмитрия Ильича – с осторожностью. Брат все-таки. Но Ленин воспринял эту информацию спокойно. И пояснил:

– Дмитрий все правильно сделал. Каплан была жертвой царизма. И то, что ему удалось ее вылечить, хорошо. В политику он никогда не лез, да и сейчас ей не занимается. Он талантливый врач, его дело лечить людей. И он с этим хорошо справляется. Вот пусть и дальше этим занимается. И что роман у них был, тоже нормально, но вот рассказывать об этом никому не нужно. Лишнее это.

А вот информация про Спиридонову Владимира Ильича сильно расстроила:

– Не ожидал я такого от Марии Александровны. Никак не ожидал. Мы же всегда ее поддерживали, даже в вопросе с Учредительным собранием. И вот такой поворот! Мне надо было насторожиться еще после убийства Мирбаха. Впрочем, человек не меняется. Убийца всегда остается убийцей. Но чтобы против своих пойти… Нет, не понимаю я такого. Видимо, это уже фатальное нарушение психики. И решение тут требуется кардинальное. Обычного человека можно было бы запереть в психиатрической лечебнице. Но с ее-то популярностью… Нет, в данном случае возможна только ликвидация. И как можно скорее.

– А как будем реагировать на эти два покушения? – спросил Дзержинский. – Ответим на террор большим террором?

– Нет, – не согласился Ленин. – Это не наш метод. Мы не будем уподобляться царским опричникам и пойдем другим путем. Не просто так из этих двух покушений торчат британские уши. Бывшие союзники, чтоб им пусто было! Они спят и видят, что мы с эсерами перестреляем друг друга. Но мы им не доставим такого удовольствия. Поэтому расстрелять нужно только исполнителей и выявленную заказчицу. Прощать такие вещи нельзя. Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться. Поэтому явных врагов, уже показавших свою сущность, надо уничтожать. А с потенциальными, которые пока еще себя ничем не запятнали, будем работать. Но не в силовых структурах. В армии, на флоте, в ВЧК и советах всех уровней больше не должно быть эсеров. Нам не нужна «пятая колонна», работающая на врага.

– А как быть с сельскими советами? – спросил Петерс. – В них ведь эсеров подавляющее большинство.

– А кого они там представляют? – задал встречный вопрос Ленин. И сам же ответил. – Кулаков и середняков. Чисто буржуазный элемент, который нам предстоит ликвидировать. Поэтому на селе надо организовывать комитеты бедноты и именно им передавать власть.

– Владимир Ильич, вы не обидитесь, если я немного подправлю ваше предложение? – спросил я у Ленина. – Дело в том, что я сам бывший станичник, и мне эта ситуация знакома с несколько иной стороны.

– Говорите, товарищ Свечников. Вы мне позавчера жизнь спасли, какие еще после этого могут быть обиды?

– Насчет кулаков я с вами полностью согласен. Это мироеды, эксплуататоры трудового крестьянства. Их надо уничтожать как класс. Не людей, разумеется. Класс такой ликвидировать. А людей раскулачивать и отправлять куда-нибудь на поселение. Пусть сами работают. А вот с середняками совсем другая история. Они никого не эксплуатируют. Своим трудом живут. Это в огромном большинстве справные работники. На таких все село держится. Их не третировать надо, а поддержать, помочь им, тогда они не только Россию хлебом обеспечат, мы им еще и торговать станем. Надо обложить их твердым налогом, лучше всего натуральным, и обеспечить техникой, семенами. Скотина нужна, опять же.

– Разумное предложение, – согласился со мной Ленин. – А что вы предлагаете делать с сельской беднотой?

– Беднота бывает разная. Есть работники, которым не повезло, и они опустились вниз. Этих надо поддержать и организовать. Пусть совместно обрабатывают землю, пасут скот, занимаются ремесленничеством. Кроме этого, имеются семьи, оставшиеся без кормильцев. Их сейчас очень много. Этим надо помогать на государственном уровне. Чтобы не бедствовали, могли детей поднять и на ноги поставить. А еще есть бездельники, пьянчужки и прочие антисоциальные элементы. Их надо тоже каким-то образом пристроить к делу, но это, пожалуй, самое сложное. Тут у меня нет общих рецептов.

– Интересную вы картину нарисовали, товарищ Свечников. Спасибо. Будем думать. Давайте мы с вами об этом потом еще поговорим. И не вдвоем, а с привлечением руководителей нескольких наркоматов. А сейчас отправляйтесь-ка вы в Петроград в отпуск. К семье. И лечите руку. В таком состоянии вы много не навоюете. Недели вам хватит?

– Так точно, Владимир Ильич, хватит.

– Вот и хорошо, а я распоряжусь, чтобы вам продуктов с собой собрали. Нельзя же ехать домой к жене и детям с пустыми руками. Когда будете готовы, зайдите к коменданту Кремля. Он выделит машину до аэродрома, оформит мандат и выдаст всё, что положено. До встречи, товарищ Свечников. Отдыхайте. А мы тут с товарищами чекистами еще немного потолкуем. О том, как прищучить Редли и Савинкова.

Спустя два часа, переговорив по телефону с Бонч-Бруевичем и отправив телеграммы своим начдивам, я вылетел в Петроград. На войне отпусков не бывает, но кто я такой, чтобы перечить председателю Совета Народных Комиссаров? Будем считать, что это отпуск по ранению. Тем более что Корпусу тоже не помешает небольшая передышка.

Мы летели на двухкилометровой высоте вдоль железнодорожных путей. Под крылом самолета проплывали расчерченные сетью дорог и проселков леса, поля, деревеньки, змеилось русло Волги. А я думал о том, что лечу домой, к Нине и детям. Разумеется, целую неделю я дома не высижу – дел предстоит много. Но ночевать все эти дни я планирую дома, в своей постели. Вместе с любимой женой. Потом опять уеду на войну, чтобы снова вернуться. Это очень хорошо, когда у тебя есть дом, где тебя ждут. И куда так приятно возвращаться. И я сделаю все, чтобы защитить этот дом, свою семью и страну от любых врагов, сколько бы их ни было.

Я тогда еще не знал, что через месяц из войны выйдет Османская империя, через два месяца капитулирует Австро-Венгрия и произойдет революция в Германии. И нам придется воевать со своими бывшими союзниками по Антанте. Но, даже если бы и знал, это ничего бы не изменило. Потому что я возвращался домой.