Глава 6
УАЗ трясло на стыках бетонных плит, но я этого почти не замечал. В руках у меня плясал бланк шифрограммы, напечатанный на желтоватой бумаге. Приказ, не терпящий возражений. Я ещё раз пробежался глазами по тексту шифрограммы. Всё предельно чётко — передать два борта Ми-24П, командировать инструктора. Ну и, как нетрудно догадаться, этим человеком был я.
Вроде бы ничего особого, но есть нюанс.
— Бамбоура? — переспросил я, не отрывая взгляда от строчек.
— Она самая. У них там раньше было звено Су-27 и отряд вертолётный на Ми-8. Теперь сформировали 215-ю отдельную вертолётную эскадрилью. Правда о технике не позаботились, — буркнул Игнатьев, когда мы проехали ту самую стоянку боевых вертолётов.
Как-то всё не «бьётся» с происходящими событиями. Войска из Европы вывели, но именно сейчас формируют новую часть. И не где-нибудь, а в нестабильном регионе страны.
— Эх, Саныч, Гудаута! Полоса прямо у моря. Там и пляж есть… ну с тётками голыми, — заулыбался Игнатьев.
Водитель, который был простым рядовым осеннего призыва, начал смеяться, но его тут же остановил грозный взор Петра Алексеевича.
— Виноват, товарищ командир, — сказал солдат, шмыгнув носом.
— Вот-вот! Мал ты ещё, чтоб на такие пляжи ходить. Так вот, Сан Саныч, у моря-то у моря, но поработать придётся. Ты полностью прочитал?
Ещё бы! Серым по жёлтому напечатано, для чего мне туда нужно отправиться.
— «Оказание методической и практической помощи в освоении нового типа авиационной техники, упражнений Курса Боевой подготовки и полётов в горной местности». Как бы ничего сложного, — ответил я, протягивая командиру телеграмму.
Игнатьев молча взял и повернулся ко мне, расстёгивая куртку. Он посмотрел на меня с одобрением. Видимо, ожидал вопросов, просьб остаться или ссылок на семейные обстоятельства. А может просто готов был услышать что-нибудь вроде «а других лётчиков нет в советских ВВС»?
— Вот за это тебя и ценю, Саня. Без соплей и лишних вопросов. Сейчас в кабинете ещё поговорим.
Машина остановилась у самого входа в штаб, и мы с Игнатьевым вышли.
— Вертолёты нужно подготовить. Может где-то подремонтировать, проверить, контрольный полёт сделать.
— Мы же не сами будем их перегонять? — спросил я.
— Нет. Перегоним их в Ульяновск. Там их загрузят в Ан-124 и на нём уже отправитесь в Гудауту. Может с вами полететь… да не! Начальник училища не отпустит, — расстроенно сказал Игнатьев, когда мы вошли в штаб.
Дежурный по полку уже вскочил, едва не поскользнувшись на бетонном полу. Игнатьев только махнул рукой, пролетая мимо вертушки проходной.
В стороны разбегались офицеры с папками, девушки из строевого отдела и кадров. В кабинетах были слышны звонки телефонов, ругательства на плохую работу подчинённых и ощущался аромат кофе. Жизнь шла своим чередом. Полк жил мирной жизнью, готовясь к майскому выходному.
— Я вот что думаю… — начал говорить Игнатьев, но тут нас прервал топот бегущего к нам человека с огромной кипой бумаг.
Это был наш начпрод капитан Сидоренко с кипой накладных и выражением лица, как будто у него украли очень вкусную конфету.
— Товарищ полковник, беда! Вот самая настоящая! Не знаю, что делать.
Игнатьев закатил глаза и посмотрел на меня. «Шарообразный» Сидоренко обычно приходил к командиру с такими проблемами, которые бы мог решить и старшина роты. В худшем случае — начальник склада.
— Что случилось? — спросил командир, вставляя ключ в замочную скважину.
— Лимиты на этот месяц выбраны. Получать неоткуда, осталось только НЗ. Командир, мы скоро курсантов не сможем кормить…
Тут у Игнатьева выпал ключ из рук. Он не стал его поднимать и повернулся к Сидоренко, поставив руки в боки.
— Сидоренко, ты у меня сам мясо родишь сейчас! Хоть сам кабаном стань, но чтобы кормёжка была у «орлят». Не знаешь, что делать? Сан Саныч, твои предложения?
Когда у армии были проблемы, во все времена её спасал народ.
— Надо в совхозы обратиться. Мы им обычно помогаем с «авиационной» поддержкой. Думаю, что нам не откажут. Рядом находится 3 совхоза — Дежинский, Осинский и…
— Достаточно, Сан Саныч! Вот видишь, Сидоренко! Просто нужно головой подумать и вопросы правильные задавать. Давай мне сюда свои бумажки и через 40 минут ко мне. Я сейчас решу вопрос.
Начпрод ушёл, и мы вошли в кабинет. Внутри царила идеальная, почти стерильная чистота, резко контрастирующая с суетой внешнего мира. Огромный Т-образный стол для совещаний, накрытый традиционным зелёным сукном, был пуст. Никаких бумажных завалов, пепельниц с горами окурков или грязных стаканов. Только массивный письменный прибор из малахита, где ручки и карандаши стояли строго по ранжиру, да графин с водой на серебристом подносе, накрытый гранёным стаканом.
На стене, как и десять, и двадцать лет назад, висел портрет Ленина, а рядом — огромная карта Советского Союза, на которой границы республик были обозначены тонкими, едва заметными линиями.
В углу, на специальной тумбочке, негромко работал цветной «Рубин». Изображение чуть рябило. Шла новостная программа, в которой вновь выступал товарищ Русов. В последнее время его на экране больше, чем кого бы то ни было. Григорий Михайлович говорил что-то о «новом союзном договоре» и «процессе в Форосе». Диктор бодрым голосом комментировал подписание соглашения «14+1», обещая, что кризис преодолён и обновлённый Союз будет жить.
Всё это выглядело как попытка перетянуть на свою сторону голоса избирателей в преддверии выборов нового президента СССР, которые должны были состояться через неделю.
Игнатьев прошёл к своему креслу, снял фуражку и аккуратно повесил её на вешалку. Затем подошёл к сейфу и открыл его.
— Саныч, может… ну чутка? — показал он мне начатую бутылку «Московского» коньяка.
— Совсем нет желания, командир, — ответил я.
— Ну ладно. Вообще, не до конца выпитая бутылка коньяка говорит о нездоровой атмосфере в нашем коллективе, — сказал Игнатьев, поставил бутылку в сейф и закрыл его.
Тут же и зазвонил городской телефон. Игнатьев схватил трубку, одновременно жестом указывая мне на стул.
— Да! Здравствуй, дорогой! Звонил начпрод? Ну, есть у нас проблемы. Ай, спасибо Вильданович! На следующих выходных полетим на охоту обязательно. Спасибо большое, — закончил разговор Пётр Алексеевич и повесил трубку.
Похоже, что один из совхозов помощь нам, всё же, окажет. Полковник выдохнул и упал в кресло, расстёгивая верхнюю пуговицу кителя. Он повернул голову и посмотрел в телевизор. Там продолжились разговоры о будущем Грузии.
— Дурдом, Саня. Страна по швам трещит. Чего этому Гамсахурдии не сидится в своём Тбилиси⁈
— Просто каждый руководитель республики теперь хочет стать президентом. Вождём народа, так сказать.
Командир достал сигареты и закурил.
— Значит так. Спешки особой нет, никто нас в шею не гонит. Отдадим два вертолёта и закроем этот вопрос. Начальнику училища по этому поводу звонил заместитель главкома. В преддверии приезда этого человека лучше его не расстраивать.
— Кстати, когда его ждать? — спросил я.
— Сказал, что не раньше июля.
У Главкома был свой заместитель по военно-учебным заведениям. Похоже, что тут речь идёт именно об этом человеке.
— Ладно. На курорт едешь! Мандарины, вино… Ты, Саня, едешь туда как «белый человек». Загрузите наших «шмелей» и с комфортом до Гудауты, — отмахнулся Игнатьев, выпуская струю дыма.
Мы ещё раз обговорили задание на командировку. После прибытия на место, техсостав должен был помочь собрать машины. Я и командир эскадрильи, а также бортовой техник от их части с допуском на Ми-24 облетаем борты. Потом и начну натаскивать местных лётчиков.
— Научишь их по ущельям летать, на одной стойке зависать. Месяц поработаешь и домой.
Игнатьев подмигнул мне, искренне веря, что отправляет меня в командировку на юг, к морю и фруктам.
— Всё ясно. Тогда я пойду. Жену…
— Точно! Бери Антонину Степановну с собой. Позагорает, покупается, отдохнёт. Саныч, ну ты чего такой задумчивый⁈ — не унимался командир.
Я смотрел на командира, пытаясь увидеть, понимает ли он какой есть подвох в моей командировке.
— Алексеевич, не надо быть гением, чтобы понять. В Закавказском округе как минимум 3 боевых вертолётных полка. Ещё есть отдельные эскадрильи. И в них сто процентов есть и Ми-24, и подготовленные лётчики. Где же они?
Игнатьев задумался, но пока не понял, к чему я клоню.
— А ещё, зачем брать из учебного полка летающие вертолёты, когда на базах хранения после вывода из Европы должны остаться множество Ми-24?
— Честно, ты меня заставил задуматься, — удивился командир полка.
— Сам в шоке, командир, — слегка улыбнулся я и вышел из кабинета.
Домой я шёл медленно, наслаждаясь свежим весенним воздухом. Офицерский городок жил своей жизнью: на лавочках судачили бабушки, где-то вдалеке кто-то выбивал ковёр, а из открытых окон доносились шипение масла и другие звуки готовки.
Я слегка задумался о происходящем. Игнатьеву полностью свои мысли я не выложил, но они продолжали у меня в голове выстраивать логическую цепочку. Если решено сформировать эскадрилью, то наше военное командование решило пока ещё оставить своё военное присутствие в Грузии и в Абхазии в частности. А вот с остальными частями поступят, как и со многими другими. Просто выведут из страны, а технику поделят между государствами. Либо продадут куда-нибудь под предлогом того, что стране деньги нужны.
Я открыл ключом дверь в квартиру, и меня сразу обдало теплом и запахами, от которых мгновенно заурчало в животе. Пахло запечённой курицей и чесноком. В 1991 году курица на столе — это был маленький праздник, почти роскошь, добытая, скорее всего, через нашего главного «завхоза» Мишу Хавкина.
— Саш, быстрей. Ужин готов, ты вовремя, — услышал я звонкий голос Тони из кухни.
— Ускоряюсь.
Я разулся, повесил куртку, привёл себя в порядок и прошёл на кухню.
Тоня стояла у плиты, помешивая что-то в маленьком ковшике. На ней был простой домашний халатик, волосы аккуратно собраны. Увидев меня, она улыбнулась своей особенной, тёплой улыбкой.
— Как день прошёл? — спросила она, поцеловав меня.
— Стандартно. Задница деревянная после двух заправок на полётах. Все задачи выполнены. К празднованию 1 мая готовы.
Я сел за стол и стал ожидать подачи вкуснейшего блюда. За ужином мы, по нашей давней традиции, не включали телевизор. Это было наше время.
— Как у тебя? — спросил я, накладывая себе дымящуюся картошку.
— Ой, Саш, цирк, а не санчасть. Ночью привели бойца из роты охраны. Жалуется: живот болит, умираю. Температуру меряю — тридцать шесть и пять. Для протокола озвучила, что может аппендицит? Щупаю — не похоже. А он глаза закатывает, стонет. Ну мне много времени не надо, чтобы симулянта определить, — улыбнулась Тося.
— Согласен. Опыт Афгана и Сирии не пропьёшь.
— Да, но мальчик-то об этом не в курсе был. Я трубку сняла и, якобы, в Куйбышев звоню. Говорю, что нужна ректоколоноскопия.
Я посмеялся. Данная процедура известна своим тонким «налётом романтики». Именно во время этой процедуры ты ощущаешь себя… иначе. А потом любуешься цветочками в своей палате, которые тебе оставили на розовой салфетке твои товарищи.
— И что дальше?
— Я ему во всех красках рассказала, что это за процедура. И, о чудо! Выздоровел! Старшина его чуть не придушил и попросил этому курсанту свиной грипп поставить.
— Почему? — уточнил я.
— Как он сказал, только свинья может прийти к доктору с температурой тридцать шесть и пять в три часа ночи.
Я слушал её рассказы про будни медпункта, смотрел на родное лицо и думал, как же мне не хочется отсюда уезжать. Тоня к службе относилась серьёзно, но дома она моментально превращалась просто в любимую женщину.
— Тонь, тут такое дело. Командировка намечается, — сказал я, отложив вилку.
Она замерла с чашкой чая в руке. Взгляд стал внимательным, сканирующим. Всё как у профессионального медика.
— Так… куда на этот раз?
— В Абхазию.
— В Абхазию? Гудаута? Аэродром Бамбора? — воскликнула Тося, и её брови удивлённо поползли вверх, а потом лицо вдруг просветлело.
— Ну да, она самая.
— Так это же здорово! Там же море, субтропики! У меня отпуск ветеранский есть. Я могу рапорт написать и к тебе приеду. У тебя там однозначно кто-то есть. Помнишь, был товарищ? Будешь летать, а вечером на море пойдём. Мандарины, вино…
Да что они всё с этими мандаринами да вином. Как будто в Абхазии кроме этих двух продуктов больше ничего нет.
У Тоси, как и у меня, был так называемый дополнительный отпуск на 15 суток, как имеющей статус ветерана боевых действий. В этой реальности подобный закон появился ещё в 1981 году. Каждый раз в него добавляются категории, которым положены льготы.
Я сжал руку жены, лежащую на столе. Мне нужно было погасить этот энтузиазм, не напугав её. Были у меня сомнения по поводу обстановки в Абхазии. Она могла поменяться очень быстро, если поменяется статус Грузии.
— Тонечка, нет. Не получится.
— Почему? Саш, ну мы же сто лет никуда не выбирались, — она сразу погрустнела, в голосе появились нотки обиды.
— Вообще-то, осенью были у родителей… — начал я, но меня тут же прервали.
— Ага. Ты один день побыл, а потом позвонили со срочной задачей в Конго. Кроме подполковника Клюковкина ведь нет больше лётчиков.
— Ладно. Осень ушла в «незачёт». Но летом ведь отдыхали.
Тося фыркнула и иронично улыбнулась.
— Да. Целую неделю в Евпатории на Чёрном море. А потом появился вариант заграбастать нашему полку ещё один Ми-6 и поехали мы с тобой куда?
— Ну, за Ми-6, — ответил я.
— Да. В Хабаровск на Японское море. Тот ещё курорт. А уж перелёт в «грузовой крупногабаритной квартире» я надолго запомнила, — сказала Тося.
Мы помолчали, а потом вместе рассмеялись, вспоминая данный перелёт.
— Дорогая, но на Байкал же залетели? — улыбнулся я.
— Байкал… На Байкале красиво, — мечтательно закатила глаза Тоня.
Я выдержал паузу и продолжил по поводу Абхазии.
— Тонь, это не санаторий. Мы летим спецбортом, на «Руслане». Жить будем в казарме, режим будет бешеный.
Она молчала минуту, разглядывая узор на скатерти. Я видел, как в ней борются желание быть рядом и понимание армейской реальности. Сначала она нервно теребила край халата, но потом глубоко вздохнула и подняла на меня глаза. В них уже не было обиды, только тревога.
— Надолго?
— Командир говорит, на месяц. Передадим технику, обучим местных горным полётам и домой. Ты ж знаешь, я быстро с такими вещами заканчиваю.
— Ну да. Главное, чтобы в Абхазии какой-нибудь Казанов опять не нарисовался. А то потом на полгода пропадёшь.
Тоня слабо улыбнулась и накрыла мою ладонь своей.
— Ты только там осторожнее. Воду обязательно пить только кипячёную и с непокрытой головой на солнце не ходить.
— Да, мой генерал, — ответил я и поцеловал жену.
Как это часто бывает в армии, «срочная» отправка в командировку затянулась. Пока что на три недели. Море бюрократической волокиты и отсутствие внятных объяснений не позволяли нам убыть в кратчайшие сроки. То не было борта, то не подписывали накладные на запчасти, то ждали «особого распоряжения» из Москвы.
А потом и вовсе была завершающая подготовка к выборам президента СССР. Кандидатов было трое. «Текущий» глава государства товарищ Русов, его основной оппонент товарищ Дельцов и ещё один член Политбюро Соболев. Третьего я даже и не знал особо. Говорили, что он из Ленинграда и шансов у него совсем мало.
Тут и настал день выборов. На календаре 19 мая 1991 года. Этот день выдался в гарнизоне по-настоящему жарким, и дело было не только в погоде. Страна в эпоху перемен готовилась к выборам. В расположении казарм, на заборах пестрели плакаты.
Лица кандидатов смотрели на военных то с отеческой заботой, то с революционным прищуром. В воздухе висело странное, пьянящее чувство. Многим казалось, что именно сейчас, поставив галочку в бюллетене, они смогут развернуть Советский Союз в светлое будущее.
Полк гудел, как потревоженный улей. Замполиты сбились с ног, проводя разъяснительные беседы, но при этом стараясь соблюдать «плюрализм мнений» — новое модное слово, которое в армии приживалось с трудом.
Офицерам пришло указание обязательно идти на выборы в парадной форме. Игнатьев тоже не понимал этого указания, но ничего ужасного в этом нет.
В день голосования мы с Тоней вышли из дома пораньше. Она надела своё лучшее весеннее платье в горошек, я был в парадной форме.
Я давно не надевал парадный китель, и мне он показался тяжеловатым. Идя в сторону дома офицеров, мы то и дело здоровались с нашими знакомыми, и я отвечал на воинские приветствия.
— Смотри, Саш, сколько людей, — удивилась Тоня.
К Дому офицеров, где расположился избирательный участок, тянулся настоящий ручей. Шли семьями, с детьми, с воздушными шарами. Это напоминало первомайскую демонстрацию, только более нервную и наэлектризованную.
Внутри Дома офицеров пахло сдобой и дешёвым одеколоном. В буфете, который был традиционной приманкой на выборах, «выбросили» дефицит: сервелат, сгущёнку и даже растворимый кофе в жестяных банках. Очередь в него была едва ли не длиннее, чем к кабинкам.
— Ну, так вы будете покупать, или мне забыть вас навсегда? — услышал я голос Миши Хавкина.
Вот для кого, а для него выборы не менее важны, чем для кандидатов. Торговля у него так и пёрла. Он уже и не шифровался, хотя за прилавками стояли его супруга, тёща, мама, старшая сестра и даже племянница. Вышло так, что все прилавки были его.
— Эх, и у него есть деньги, чтобы так себя вести, — вздыхал он, когда его собеседник купил целый пакет безе.
Мы с Тосей шли к столам регистрации, но Миша нас заметил и здесь.
— Командир, а я рад, что вы здесь! Как вам?
— Ты как всегда творчески подошёл к делу, Миша.
Хавкин выполнил подобие реверанса. Мы немного ещё обсудили выборы и предстоящую командировку.
Через пару минут я и Тося зарегистрировались и пошли в очередь к кабинкам. Играла громкая музыка. Из колонок неслось что-то бодрое, патриотическое.
Когда подошла наша очередь, мы зашли в кабинку. Тося даже ещё сомневалась, за кого ей голосовать.
— Саш, если честно, мне вот этот Соболев больше нравится. Я его по телевизору видела. Он как-то складно говорит. Как будто особистом всю жизнь прослужил.
— Ладно. Давай и я за него.
Я размашисто поставил крестик, чувствуя какую-то тяжесть на душе. Слишком много обещаний сделали основные кандидаты, а ясности в их словах мало.
— И я за него, — улыбнулась Тося, опустила бюллетень в урну.
Мы вышли на залитую солнцем площадь перед Домом офицеров и направились в сторону КПП. Тосе нужно было забежать в санчасть.
— Как думаешь, что-нибудь зависит от нас на этих выборах? — спросила Тося, когда мы прошли КПП.
— Может быть и нет. Но мы на них должны были сходить и отдать наши голоса. Это наша обязанность.
Она кивнула, а потом остановилась. На подступах к контрольно-пропускному пункту творилось что-то странное. Обычно курсанты, получившие увольнительную, выходили строем, под команду старшего, и только за воротами, получив команду, расходились. Но сейчас по центральной дороге текла бесформенная, шумная толпа. Курсанты шли вразвалку, расстегнув верхние пуговицы, сняв пилотки, переговариваясь и смеясь.
У ворот КПП, рядом с клумбой с тюльпанами, стояла телекамера на штативе. Оператор с длинными волосами, перехваченными резинкой, старательно снимал этот хаос. Рядом с ним, что-то рассказывал молоденькой журналистке наш замполит полка майор Роман Коваленко.
И всё это на фоне толпы, а не строя. Я не сторонник строгой муштры и строевизации. Но минимальный порядок должен быть.
— … Демократизация армии — это не просто слова, это новые реалии! Вы уходите от казарменной муштры к сознательной гражданской позиции, — донёсся до меня поставленный голос журналистки.
Коваленко был несколько озадачен такими фразами. Видно было, что он не совсем рад такому репортажу. Я остановился. Тоня почувствовала, как напряглась моя рука.
— Постой здесь, Тонечка. Я быстро.
Я направился к журналистке и Коваленко. Только я ступил на дорогу, как меня тут же заметили курсанты.
— Рота, смирно! — скомандовал старшина роты.
Толпа мгновенно остановилась. Кто-то попытался застегнуть крючок на воротнике, кто-то поправлял пилотку и пытался судорожно «сообразить» строй. Но строй не образовался. Толпа так и осталась толпой.
Старшина роты подбежал ко мне, сделав три строевых шага в конце, и доложил.
— Товарищ подполковник, личный состав 2 роты следует к месту проведения выборов…
— Вольно. А почему не строем?
— Указание майора Коваленко, товарищ подполковник.
— Я понял. Строй роту, Слава, — тихо сказал я, назвав старшину по имени.
Сержант быстро построил всех курсантов в колонну по три. Разобрались они в строю очень быстро.
— Товарищ подполковник…
— Веди, Слава. Как положено, — прервал я старшину роты, и он быстро подал команду шагом марш.
Тут же курсанты перешли на строевой шаг и выполнили мне воинское приветствие. На лицах этих ребят даже читалось, что им так привычнее передвигаться.
Тут оживились журналистка и её оператор. Журналистка быстро подошла ко мне и сунула микрофон под нос. Оператор тут же перевёл объектив на нас.
— Подполковник Клюковкин! Мы рады, что вы сегодня здесь.
— Действительно, где бы мне ещё быть, — ответил я.
Журналистка посмеялась и продолжила:
— Ответьте на пару вопросов. Сегодня военнослужащие реализуют своё конституционное право. Демократические выборы — новый этап в развитии страны. Как вы можете прокомментировать, что теперь нет оков, которые сдерживали нас все эти годы? — принялась девушка за работу, натянув улыбку для камеры.
— Никак. Меня никто не держал в наручниках.
Журналистка притихла, но быстро вернулась к работе.
— Александр Александрович, ну что вы! Это указание сверху. Демократизация! Нужно показать обществу, что в армии не тюрьма. Люди идут на выборы, это гражданский акт! Никаких строёв, все идут свободно, вразнобой. Пусть люди видят — армия с народом, а не над ним. И ваш устав тут можно… гибко трактовать. Вы согласны со мной?
— Нет. Вы задали ваши пару вопросов, и у вас закончилось рабочее время.
Коваленко облегчённо выдохнул. Похоже, что Коваленко самому не нравился этот балаган. Но почему-то он ничего не сделал.
Однако журналистка не сдавалась. Она показала оператору выключить камеру.
— Клюковкин, вы срываете репортаж! Это политическая близорукость! Я буду докладывать!
— Докладывайте, но за территорией части.
Роман Петрович позвал дежурного по КПП и тот выпроводил журналистов за ворота. Аккуратно, вежливо и без лишних слов.
— Спасибо, Саныч.
— Рома, что происходит? Как ты подобное допускаешь? — спросил я.
Коваленко снял фуражку и вытер лоб.
— А не могу я ничего сделать. Приказ из Москвы. На уровне Министерства Обороны. И… сокращение у нас, Саныч.
Он рассказал, что вчера пришла директива о сокращении должностей секретаря партийного комитета полка, секретаря комитета ВЛКСМ полка и пропагандиста полка.
— Ладно. Иди, Ром.
Петрович ушёл, а я вернулся к Тоне.
— Ты прав, Саш. Без порядка нельзя. Иначе всё развалится, — тихо сказала она.
Мы пошли дальше в санчасть. За спиной в это время, звучала строевая песня. Такое напоминание всем, что армия держится не на лозунгах, а на дисциплине.
По итогам выборов победу одержал товарищ Русов, став президентом без приставки ИО. Своей главной целью он обозначил… заключение нового союзного договора. Спрашивается, а что тогда поменялось с уходом Горбачёва?
Хотя кое-что поменялось. Количество республик, выступающих против, уменьшилось до одной. И имя ей Грузия.
Начав наше движение к Абхазии, мы и не думали, что придётся «зависнуть» в Ульяновске. Вертолёты были уже давно погружены, но мы почти сутки ждали какой-то «супергруз». Когда его привезли на аэродром, мне хватило одного взгляда на ящики, чтобы понять назначение груза.
То же самое мне сказал и старший группы наших техников, Паша Иванов.
— Саныч, я и не думал, что в Абхазию такое ещё отправят. На несколько дней боёв хватит, — кивнул Паша, когда на борт загружали ящики с управляемыми ракетами «Штурм» последней модификации.
— Ситуации разные бывают, — ответил, заходя следом за погрузчиками.
Через час самолёт взлетел и взял курс на Гудауту.
Колёса нашего «Руслана» коснулись бетона абхазской земли только в первых числах июня.
Огромный носовой обтекатель Ан-124 медленно начал подниматься, открывая ослепительно яркий прямоугольник света. В самолёте было прохладно и пахло всеми мыслимыми и немыслимыми авиационными запахами. Будь то масло, гидрожидкость или спирт
Я ступил на бетон и моментально сощурился от яркого солнца. Снаружи на меня тут же навалился густой и влажный зной. Солнце в июне здесь было не просто ярким. Оно было белым, яростным.
Аэродром Гудаута, или, как его называли все Бамбора, был местом уникальным. Здесь пахло не так, как у нас в Поволжье. Острый, пряный запах разогретого керосина смешивался с солёным морским бризом и мощным, почти лекарственным ароматом эвкалиптов.
Аэродром был вытянут до самого побережья. Казалось, взлётная полоса начинается прямо из морской пены. Слева, всего в паре сотен метров, лениво накатывало на гальку Чёрное море. Оно блестело так, что больно было смотреть. А справа, нависая над стоянками и капонирами, стеной стояли горы. Кавказский хребет. Вершины ещё были в снежных шапках, но склоны уже утопали в густой, насыщенной зелени.
— Курорт, мать его… — выдохнул подошедший сзади Паша Иванов, неся две большие сумки.
Он тоже щурился, глядя на пальмы, росшие прямо возле здания командно-диспетчерского пункта.
Но «курорт» был зубастым. Я прошёлся взглядом по стоянкам.
В капонирах, укрытые маскировочными сетями, дремали хищные Су-27. Рядом пара штурмовиков Су-25. Их кили с красными звёздами торчали над земляными валами, как плавники акул. Чуть дальше виднелись пузатые ряды вертолётов Ми-8 и Ми-24. «Шмелей» всего два, но к ним и мы привезли ещё пару.
Во всей суматохе и любования курортом я и не заметил, как ко мне подошли двое офицеров в лётных комбинезонах.
— Сан Саныч, рад вас видеть! — поздоровался со мной один из них.
Это оказался мой старый знакомый и «однополчанин» по авиагруппе в Сьерра-Леоне Беслан Аркаев.
— Рад видеть! — приобнял я его.
— Я когда узнал, то сразу…
— Кхм — громко перебил его стоящий рядом офицер.
Он был примерно моего возраста, крепкого телосложения и с очень скрюченным носом.
— Виноват, товарищ подполковник, — улыбнулся Беслан.
— Сан Саныч, рады Вас приветствовать на абхазской земле! Пойдёмте, покажу вам базу.
