Награды ждет
Страстная суббота. В большом купеческом доме только что пообедали, но сам глава семейства, Астафий Макарыч Купоросников, сверх обыкновения не спит, а ходит по комнатам, заложа руки за спину. Лицо его пасмурно, губы что-то шепчут. Он нервно расчесывает всей пятерней руки свою редкую бороду на жирном красноватом лице и сердито пихает от себя все, что попадается ему по пути. К полам его халата подскочил котенок и хотел поиграть, уцепившись когтями, но Астафий Макарыч так пнул котенка ногой, что тот, жалобно мяукнув, отлетел сажени на три. Из кухни пахло жареным, в столовой жена и дочь красили пасхальные яйца. Маленькие ребятишки с вымазанными краской лицами и руками прыгали около стола. Один из них, притопывая ногами и хлопая в ладоши, пел стихотворное поздравление с праздником, которое он готовился прочесть родителям после пасхальной заутрени.
Христос воскрес, и к жизни вечной
Нам путь открыла благодать… —
раздавался его визгливый голос.
– Да замолчишь ли ты, поросенок! – гневно крикнул на него отец. – Визжит, как за хвост повешенный!
– Господи боже мой! Уж даже его собственный ребенок ему надоел, – вступилась за мальчика мать. – Сережа для него же поздравительные стихи вытверживает, а он накося!
Астафий Макарыч остановился и из другой комнаты крикнул:
– С чем поздравлять-то, матушка?! С чем?
– Как, «с чем»? С Пасхой, с Великим днем… Будто не знаешь… – отвечала жена.
– «С Пасхой, с Пасхой»… – передразнил ее Астафий Макарыч. – Знаю, что с Пасхой, да какая радость-то к Пасхе?
– Ах, ты все насчет этого сгоревшего флигеля на даче?.. Да брось ты об этом думать! Ведь деньги из страхового общества получил, убытка нет…
– Дура! Дожила до седых волос и все еще дура! Да разве я об этом?.. Ну что мне флигель?..
– Как это хорошо в такой день ругаться. Люди стараются сделать друг другу что-нибудь приятное, а он…
– Я много приятного получил к Пасхе!.. – иронически произнес он.
– А то мало, что ли? Дом как чаша полная… монаршей милости ждешь…
– Молчать!
– Оставьте его в покое, маменька… Видите – он не в себе… Уж теперь о чем с ним ни заговори – все одни и те же комплименты будут… – шепнула матери дочь.
Астафий Макарыч продолжал ходить тяжелыми шагами по комнатам. От его шагов звенела парадная серебряная посуда в стеклянной горке, дребезжала лампа, висевшая над столом в столовой, тряслись розетки на люстре в зале.
– Ну чего ты бегаешь как угорелый? – начала жена. – Весь дом как ходуном ходит, вся мебель трясется. Вон даже два яйца скатились со стола и разбились.
– Все ваши яйца перебью!
– Как это прекрасно! Бей. Свое добро разобьешь, а не чужое.
– Не надо мне такого добра, не нуждаюсь, не такого добра я себе ждал.
– Чего ты спать-то не ложишься? Господи! Ведь нет же на него сегодня угомона! Иной раз после обеда как сурок часа два спит, а тут мечется по комнатам, как тигр в клетке.
– Заснешь тут после эдакой неприятности, как же!..
– Да что такое случилось?
– Не вашего ума дело, – отвечал Астафий Макарыч и продолжал в волнении ходить по комнате.
– Достань хоть мундир-то твой из шкафа. Я прикажу его девушке щеткой вычистить, – сказала жена. – Ведь, поди, весь в пыли он. А то потом перед заутреней на охоту ехать и собак кормить.
– Не надо мне мундира. В сюртуке пойду.
– Как в сюртуке? Ведь ты за заутреней во время крестного хода фонарь понесешь, а там у вас в приютской церкви одни только мундирные образа носят в крестном ходе…
– Ничего я не понесу: ни фонаря, ни креста, ни образа, ни хоругви. Надену рваный сюртучишко и буду в нем заутреню стоять. Даже с генералами не подойду христосоваться – вот уж, ежели на то пошло!
– Не похоже что-то на тебя. Ты и к незнакомым-то генералам лезешь христосоваться, а тут вдруг со знакомыми не будешь христосоваться.
– Не стоят они поклонов и расшаркиваний. Даже к архиерею Мардарию не поеду в Пасху христосоваться.
– Это еще отчего? Архиерей Мардарий так за тебя хлопочет, так старается, а ты…
– Лизавета Герасимовна, не раздражай меня! Бога ради, не раздражай архиереем!
– Да ты уж и так раздражен, как змея лютая. Шипишь, шипишь, а из-за чего?..
– Из-за чего! Из-за чего! Мне не из-за чего быть раздраженным? Мне не обижаться на преосвященного? Мне? Ах ты господи! Вот дура-то! – всплеснул руками Астафий Макарыч.
– Так из-за чего же? – допытывалась жена.
– А вот из-за того, что ты всю квартиру печеным окороком провоняла.
– Да ведь как же без этого, коли окорок в духовой печке запекается?
– Отчего он и в других домах запекается, да там не пахнет? Оттого, что ты за кухаркой не смотришь, оттого, что у нас кухарка из скотниц взята или, может быть, еще хуже, из каких-нибудь поломоек. А кто ее нанял? Ты, ты… А вот не подарить ей ужо материи за это на платье к празднику, так она и будет знать. Да и тебе-то вместо яйца…
– При чем же тут архиерей, я не понимаю?
– Глупые бабы никогда этого не понимают, глупым бабам только и весь состав интереса, что окорок ветчины, крашеные яйца да кулич.
– Глупым бабам растолковать могут умные люди.
– Умный человек бабе хоть кол на голове теши – она все равно ничего не поймет.
– А ты попробуй. Может быть, и поймет. Эдаким другом был у тебя архиерей Мардарий, так он хлопотал за тебя и вдруг…
– А что выхлопотал? Что он мне выхлопотал? – с пеной у рта повторял Астафий Макарыч.
– Да ведь ты крест получишь сегодня.
– Какой крест? Какой? Какой? Крест кресту, матушка, рознь. Я колокол на колокольню в триста пудов повесил, иконостас ему вызолотил, две иконы пожертвовал, ризничью оштукатурил, двери новые у северного входа навесил.
– Ну и получишь за это орден. Ведь все-таки орден-то за это получишь?
– Станислава в петлицу – вот только что я получу за все эти пожертвования.
– Все-таки орден.
– Да ведь он обещался мне на шею выхлопотать, на шею, беспонятная ты баба! Генералы приютские тоже обещались хлопотать, потому что я и в приют два серебряных подсвечника и паникадило… А как они хлопотали? Сдержали ли обещание?
– Так из-за этого-то ты и сердишься, что не на шею, а в петлицу? Есть из-за чего сердиться! – произнесла жена и махнула рукой.
– Вот остолопка-то! Видали вы эдакую остолопку! Да ведь мне конфуз теперь. Как я в мундире заутреню-то буду стоять? Как я фонарь понесу? У фруктовщика Простофилина на шее, у мясника Троерукова на шее, а у меня в петлице! Каково это мне?
– Да в петлице-то, по-моему, еще лучше, красивее, по крайности все-таки на груди и всякий его видит, а на шее из-под бороды даже и не видать.
Присевший было на минуту на стул Астафий Макарыч опять вскочил с места.
– Нет! С дикими людьми, не понимающими европейской цивилизации, я разговаривать не могу! Сил моих не хватает! – воскликнул он.
– Да ты чего хорохоришься-то? Погоди! Ведь еще курьер не привез тебе бумаги. Может быть, еще и на шею привезет. Только, ей-ей, в петлицу на грудь красивее.
– Нет, уж все кончено и подписано: Святого Станислава третьей степени, в петлицу. И это за колокол, за штукатурку, за позлащение иконостаса, за двери, за подсвечники, за паникадило… – пересчитывал Астафий Макарыч свои пожертвования по пальцам. – В петлицу! В петлицу! – повторял он. – Да еще пять рублей мне стоило, чтоб узнать об этом удовольствии. Да еще красненькую бумажку курьеру надо дать, который привезет мне эту петлицу… А вот возьму да и дам ему вместо десяти рублей два двугривенных. Будто, что вместо полуимпериалов, я ошибся. Пусть ругается, – прибавил он и продолжал: – А уж эти приютские генералы!.. Будут они меня помнить. Вот с супругой Петра Дмитриевича хотел особенным яйцом христосоваться и даже бриллиантовое кольцо туда вложил – теперь ей за это вместо яйца с кольцом шиш с пустышкой. Дочери вот назло кольцо подарю. Бери его себе, Дарья, бери!
– Мерси вам, папашечка, – бросилась к отцу дочь.
– Без лизаньев, пожалуйста, без лизаньев! – отстранил ее рукой отец. – Нет, тут непременно какая-нибудь интрига у генералов! – продолжал он. – Непременно они что-нибудь да не так донесли. Подсвечники серебряные, а они, наверное, записали их мельхиоровыми, паникадило накладного серебра, а они его медным обозначили…
– Да ведь это ты Богу, Бог и воздаст тебе сторицею, – заметила жена.
– Бог воздаст на том свете, а я, матушка, еще на этом свете повеличаться хочу… Колокол… паникадило… иконостас… Позвольте, я все забываю… Ведь я, кроме того, двести тканьевых одеял призреваемым старухам пожертвовал, у родных детей урвал и елку сиротам устроил… А кто в лотерею на триста рублей разной дряни дал? Вот это-то даже совсем и забыли расписать.
– Доставай мундир-то чистить. Полно тебе… Ну, медали на шею повыше подвесишь, из-под бороды-то другой и будет думать, что орден висит, уж ежели тебе так ордена на шею хочется.
– Не под моей редкой мочалкой скрывать такие вещи. Ну, мундир я, так уж и быть, надену, а к владыке ни ногой и фонаря сегодня за заутреней не понесу.
– И с генералами не будешь христосоваться?
– Так разве, самым сухим манером со щеки на щеку, будто по обязанности. А уж супруги ихние все до одной останутся без яйца! – крикнул он, поднял руку кверху и пустился из столовой в гостиную, шлепая туфлями.
В это время в прихожей раздался звонок. Навстречу Астафию Макарычу бежала горничная и говорила:
– Курьер приехал и орден вам привез!
