На скользком пути
Летний сад после шести часов вечера. Воскресенье. От ресторана Балашова в главную аллею вышли двое мужчин. Оба средних лет. Один с заметно начинающим оттопыриваться брюшком и с тщательно расчесанными рыжеватыми бакенбардами; другой с французской бородой клином и с закрученными в шпильку усами. Они курили сигары. На аллее на скамейке сидели две девушки, очень прилично одетые. Одна – постарше, в прическе с начесом на лоб, брюнетка и с несколько развязными манерами; другая – блондинка, почти еще ребенок, с кругленьким личиком и боязливо посматривающими по сторонам глазками. Они разговаривали. Брюнетка в чем-то убеждала блондинку; блондинка сидела, отвернувшись, чертила что-то зонтиком по песку дорожки и отвечала или полусловами, или отрицательным качанием головы.
– Вот истукан-то статуйный! – воскликнула брюнетка. – Плюнуть на тебя да и уйти. Сиди одна… Гуляй, покуда стрекачи не наскочили да не поколотили.
– Ну и иди, а я домой… – отвечала блондинка.
Мужчины подошли к девушкам.
– Не сговорились еще? – спросил рыжеватый бакенбардист, обращаясь к брюнетке.
– Все еще упрямится, – отвечала брюнетка.
Закрученные усы посмотрели на блондинку и проговорили:
– Ах, барышня, барышня, как это нехорошо с вашей стороны такой нелюдимкой быть! Вы слышали сказку о царевне Недотроге? Вот вы и есть царевна Недотрога.
– Ну и пущай буду недотрога, – огрызнулась блондинка.
– Разве можно так благородному кавалеру отвечать, который перед тобой всякие комплименты говорит и удовольствие тебе доставить хочет, – остановила ее брюнетка.
– Не твое дело, – резко отвечала блондинка и начала копать носиком зонтика ямочку в дорожке.
– Ну, пойдем, Иван Петрович, сядем вон на той скамейке, а они пусть тут еще поговорят, – сказал бакенбардист усачу и прибавил: – Так мы ждем от вас ответа.
– Вы знаете, Григорий Михайлович, что я завсегда готова, а вот она-то у меня идол. У ней уж такой характер. Какого-нибудь наборщика Сеньку, который у нас на дворе живет, она не боится и куда угодно с ним пойдет, а супротив благородных людей всякие упрямства, – сказала брюнетка.
– Куда я с наборщиком ходила? – вспыхнула блондинка.
– А на Волково кладбище ходила.
– Там у меня маменька похоронена.
– Все равно, все-таки ходила, а здесь, когда благородные кавалеры хотят знакомство с тобой свести и с собой зовут, ты им коварство показываешь.
– Не смей меня наборщиком упрекать!
– Пойдем, Иван Петрович… Они уговорятся.
Бакенбардист взял закрученные усы под руку, и они направились к другой скамейке.
– С огоньком блондиночка-то. Страсть люблю таких… – проговорили усы.
– Капризная…
– Это-то и хорошо в женщине. Ну, что такое мямля? Одержать над какой-нибудь сонной мямлей победу даже не составляет никакого удовольствия.
– А здесь, ежели победа и будет одержана, то не ты ее одержишь, а брюнетка Лиза за тебя победу одержит. Уговорит она блондинку ехать к нам – блондинка твоя. Я Лизе посулил за тебя коробку конфет и перчатки, ежели успех…
– Ты смотри… Я вовсе не желаю ее подпаивать…
– А без этого нельзя. Ничего не выйдет. С Лизой год тому назад было то же самое. Я ее мараскином с апельсинами, а потом глинтвейном с хорошей дозой коньячку… – рассказывал бакенбардист и прибавил: – Как же их иначе в жизнь-то вводить.
– Ты давно знаком с этой брюнеткой? – спросили усы.
– С прошлой весны. Но что такое значит «знаком»? Была она у меня раза четыре. Я ее угощал… Подарил ей зонтик, даже золотой дал на ботинки… В маскараде нынешней зимой мы с ней несколько раз бражничали. Вот и все. Неужели ты думаешь, что я могу всерьез… так себе, пур селепетан, как говорят нижегородские французы? Вот и все.
– Обе они цветочницы?
– Само собой, ежели живут у одной хозяйки. Блондинка только нынешней весной из ученья вышла, а брюнетка – в прошлом году.
Мужчины сидели на скамейке, разговаривали и посматривали в сторону девушек. Брюнетка по-прежнему уговаривала блондинку.
– Ну, послушай, Саша… Ну что ты тут находишь постыдного? – спрашивала брюнетка.
– Как что! Разве можно девушкам к холостым мужчинам в гости?..
– Отчего же? Я всегда хожу к знакомым кавалерам. Ты посмотри, какая у них квартира. Они совсем на графской ноге живут. Какой же тут стыд? Я хожу.
– Ты другое дело, ты отчаянная.
– Да ведь только чаю напиться. Лакей у них поставит самовар… они угостят нас апельсинами…
– Отчего же они здесь не хотят чаем нас угощать? Нет, ни за что на свете!.. – возвысила голос блондинка. – Пойдешь чай пить, и вдруг…
– Что вдруг?
– А вдруг такая же история, как с Олей.
– Да ведь Оля была одна, а ты будешь со мной, дура ты эдакая. Ведь мы вдвоем… Да и что такое Оля? Ну, что она потеряла? Экая беда какая. Во-первых, тот самый ейный кавалер не оказался подлецом и подарил ей драповое пальто, а во-вторых, Оля только любит много разговаривать… И наконец, уж ежели так сказать, то этот Иван Петрович с усами и шпанкой в сто раз интереснее твоего Сеньки-наборщика.
– Тебе он интереснее, а мне не интереснее. Да и что такое Сенька?
– Да ведь уж снюхаешься с ним когда-нибудь. А здесь уж ежели что и произошло бы, то Иван Петрович – благородный кавалер, друг Григория Михайлыча, а я Григория Михайлыча целый год чудесно знаю, так неужто же он коварным антриганом перед тобой окажется? Почем знать, может быть, ты через него свою судьбу найдешь. Вон Маша-то тоже таким манером, а теперь и квартирку хорошенькую имеет, и на дачу на Черную речку через своего друга едет.
– А я не хочу этого. Я хочу себя соблюдать. Я замуж выйду.
– Содержатели-то потом еще чаще настоящих женихов на своих предметах женятся. И ведь какая ты дура! Разве я тебя к Ивану Петровичу в гости зову?
Я зову тебя к Григорию Михайлычу, а Григорий Михайлыч – мой собственный предмет. А в тебя влюблен Иван Петрович и будет сам у Григория Михайлыча в гостях, так неужто же он какое-нибудь нахальство?.. Пойми ты это.
Блондинка призадумалась, но через минуту отвечала:
– Нет, все-таки я боюсь.
– Со мной-то? А я-то на что?
– Ну, ты уж известная и у тебя такие отчаянные понятия к жизни.
– Нет, это вот ты-то без всяких понятиев к жизни и есть. Кабы ты была бы с понятиями, ты бы рада была полироваться около интересных аристократов и через их политичный разговор сама бы приучилась быть девушкой как следовает, а ты брыкаешься. Ну, что тут худого в благородной компании чаю напиться?
– Да он, этот самый Григорий Михайлыч, один живет? – спросила блондинка.
– Как один! У него и кухарка, и лакей… К нему даже актрисы в гости ездят.
– А мы долго там у него пробудем? – еще раз задала вопрос блондинка.
– Только чаю напьемся, а потом и уедем. Так ты согласна?
– Разве уж на одну минуточку только.
– Сказать им? Ты посмотри, как Иван Петрович-то обрадуется!
– Ну, говори. Только ты, бога ради, не оставляй меня там одну, а так и сиди со мной рядом.
– Ты еще за юбку не вздумаешь ли мне держаться?
– Нет, Лиза, ты, бога ради, от меня не отходи.
– Да уж не уйду, не уйду… А ты будь с ними поразговорчивее. У них фортепьяны есть. Григорий Михайлыч сыграет и споет. Ах, Саша! Как он куплеты поет! Ну, пойдем и скажем им, что мы согласны.
– Нет, я не согласна… Я боюсь… – решительно сказала блондинка.
– Тьфу ты! Опять! Вот несносная-то! Ну, прощай. Я пойду одна… А ты сиди тут.
Брюнетка сделала несколько шагов.
– Лиза! – окликнула ее блондинка.
– Что такое? – обернулась та.
– Я пойду, но только ничего пить не буду.
– Чай-то?
– А вдруг они в чай какого-нибудь вина подольют или капель?
– Да ты с ума сошла!
– Однако ведь с Олей же такая история была.
– Врет твоя Оля! Глупости она рассказывает. Так идешь ты?
– Иду, но только на минутку и ничего пить не буду.
– Пойдем…
Брюнетка взяла за руку блондинку и подвела ее к скамейке, на которой сидели бакенбардист и усач.
– Ну, едемте, – сказала она и, незаметно подмигнув глазом усачу, прибавила шепотом: – Уговорила-таки!
Компания тронулась по дорожке сада по направлению к выходу.
– Вот срам-то! – шептала блондинка брюнетке. – Иду, а у самой еле ноги двигаются.
