В камере у мирового судьи
Утро. Еще и одиннадцати часов нет. В камеру мирового судьи входит толстый и лысый пожилой мужчина с реденькой бородкой на жирном и красном лице, одетый в легкую суконную чуйку нараспашку и в высокие сапоги со скрипом. В камере никого еще нет, и только в прихожей сторож из отставных солдат, сидя на ларе, ест треску с хлебом. Толстый мужчина, на вид торговый человек, заглянул в комнату присутствия, но, не увидав там никого, снова вернулся в прихожую. Пот с него лил градом, невзирая на нежаркую погоду, и он усердно отирал красным ситцевым платком то лицо, то лысину, то шею.
– Хлеб да соль… – сказал торговый человек сторожу.
– Милости просим… – отвечал тот.
– При пальтах?
– Да, охраняем, кому ежели…
– Ну, так вот и от меня пятиалтынничек наживи. Возьми-ка чуйку-то… А то сопреешь.
Торговый человек снял чуйку и остался в коротеньком пальтеце. Он тяжело вздыхал. В дверях с лестницы показалась голова женщины в ковровом платке и с заплаканными глазами. Торговый человек погрозил ей пальцем и произнес, отдуваясь:
– Тебе сказано, чтоб домой шла!
Голова скрылась за дверью.
– Раненько пожаловал-то… – сказал торговому человеку сторож. – Еще и самого мирового нет. У нас присутствие в одиннадцать.
– Ничего, пообождем… Пооглядишься заранее вокруг, так лучше, – отвечал торговый человек. – Оказия! И не бывал я у судей-то… Вот пятый десяток на свете живу, а не бывал.
Торговый человек переминался с ноги на ногу.
– Свидетелем или посудиться пришел? – спросил сторож.
– Самого притянули. В первый раз страдаем. Убереги, Господи!
– По полицейскому протоколу за нарушение общественной тишины и спокойствия?
– Не понимаю я, друг, ничего этого. Барыня притянула, чтоб ей пусто было.
– Вдарил, верно, по загривку?
– Ничего этого не было.
– Ну так словом оскорбил?
– И словом не оскорблял. Никаких и слов не было, а просто назвал по ейному чину и званию, ну и вышло междометие. А вот она на дыбы…
Дверь с лестницы снова отворилась, и снова показалась та же голова женщины в ковровом платке.
– Дозволь, Еремей Гаврилыч, голубчик ты мой, мне при тебе побыть.
– И думать не моги. Иди, иди с Богом… Не выводи меня из амбиции. И без тебя тошно.
Голова опять скрылась.
– Это кто такое у вас? – спросил сторож.
– Супружница. При мне быть просится. Боится, чтобы меня в кутузку не забрали, – отвечал торговый человек.
– На все воля Божия. Бывает… Ино из-за пустяков, ан смотришь, целое кораблекрушение выходит, – произнес сторож.
– Все-таки ей здесь не след. Только меня в чувственность вгоняет. Дорогой-то выла, выла… Срам… Сел на извозчика и поехал, а она сзади бежит. Отгоняю, не отстает. А народ останавливается, смотрит. Ну, делать нечего, взял на линейку и довез. Так вот теперь сюда лезет.
– Лучше не пущать.
– Гоню, да нейдет. Ну, там-то на дворе пущай ее стоит. О, Господи! Пронеси только! Мировой-то у вас строг? – робко задал вопрос торговый человек.
– Да мы так замечаем, что он у нас по погоде глядя. Ясно на небе, ну, тогда оправдывает больше, а дождь или снег – тогда уж никому не отвертеться. Дождя он у нас пуще всего не любит.
– Ну, слава тебе Создателю! Сегодня, кажись, на небе вёдро, – перекрестился торговый человек.
– Тоже на него иногда находит и из-за жены, – продолжал сторож. – Раздразнит его жена поутру, и в вёдра тогда всех закатывает.
– Ну?!
– Ей-богу. Да вот не плоше еще дело было на прошлой неделе… Судилась полковница…
Показалась еще раз в дверях женская голова.
– Уж как ты хочешь, Еремей Гаврилыч, а я не уйду, – заговорила она. – Куда тебя, туда и я… Дай ты мне хоть в ноги-то упасть его превосходительству…
– Ну, видали вы дуру-то! – кивнул торговый человек сторожу. – Эй, Настасья! Не доведи меня до греха! Дождешься ты калача… Ведь за науку жене мировой не судит. Лучше уж сиди там, на дворе, подобру-поздорову.
Дверь захлопнулась.
– Из-за чего же у вас с барыней дело-то вышло? – интересовался сторож.
– Да из-за капусты, – отвечал торговый человек. – Я уж ей и предлагал потом куль на мировую, да не захотела. Без кочерыжек давал… Торгуем мы на Сенной капустой… Приходит какая-то в обтерханном салопишке. «Почем, – говорит, – пуд?» Сам тут я был. «Сорок, – говорю, – копеек пудами продаем». – «Ну, так свесь, – говорит, – мне этот кочень». А я ей: «По одному кочню, сударыня, мы на вес и тем паче по сорока копеек за пуд не продаем, а вот ежели кулей пять вашей милости» – «Отчего так?» Ну и завязалась промеж нас механика. «Я, – говорит, – городового сейчас кликну, и он заставит тебя продать по сорока копеек за пуд». – «Много, – говорю, – будет, коли ежели всякая…» – «Как ты, – говорит, – смеешь меня, поганая твоя борода, всякой называть, коли я надворная советница!» А сама с кулаками на меня лезет. Посмотрел я на нее, да и говорю: «Сейчас, – говорю, – и видно, что ты надворная. Этим самым и пахнешь». Вот только и слов моих было. Весь тут я. Ну, при ней куфарка была сзади, да еще какая-то ейная подруга, тоже обтерханная, при ней моталась. «Извольте, – говорит, – прислушать. Он у меня за оскорбления моего чина на казенных хлебах насидится». И подала.
Сторож соображал.
– Ну, как ты думаешь, засудит меня мировой за это? – спросил торговый человек сторожа.
– По погоде не засудит, а по жене Бог весть, – развел тот руками и прибавил: – А все-таки бы лучше тебе адвоката взять. Адвокат сейчас статьи и пункту придумает.
– А где у вас адвокаты-то?
– Известно, где адвокаты… В трактире сидят. Им всегда одно место.
– Так нельзя ли мне какого-нибудь поядовитее сподобить. Удружи, друг любезный. Я уж тебе за сохранение чуйки-то два пятиалтышка дам, – сказал купец.
– Даже самого ядовитого можно, да вот от камеры-то мне отлучиться нельзя, – отвечал сторож. – У нас тут есть один такой зубастый, что хуже цепного пса. Погоди, вот они все через полчаса в камеру нахлынут. Тогда я тебе и укажу на зубастого-то. Здесь и сговоришься.
– Эх, милый человек… Да я тебя по гроб… Заходи ко мне на Сенную, так капустой поблагодарю. Таких тебе пяток голов отберу, что и на себе не унесешь.
В это время с шумом распахнулась дверь с лестницы, и в прихожую влетела женщина с головой в ковровом платке.
– Мировой приехал! Сам господин мировой приехал! – завопила она, бросаясь к торговому человеку и обхватывая его руками. – Нет, уж как ты хочешь, Еремей Гаврилыч, а теперь я тебя одного не оставлю. Куда тебя решат, туда и я с тобой. Тебя в часть под шары, и я в часть под шары…
– Оказия! – пробормотал совсем растерявшийся торговый человек.
