Искуситель

– Дайте поскорее две бутылки пива, только похолоднее! – восклицает молоденькая миловидненькая горничная, вбегая в портерную лавку и обращаясь к бородатому хозяину, помещавшемуся за стойкой.

– Что так мало? Такая красота должна беспременно полдюжины требовать, – задирают ее двое посетителей в белых передниках и «пальтах», не то старшие дворники, не то приказчики из мясной или зеленной лавки.

– Да ну вас совсем! Некогда! Господа за стол сели и к обеду пива ждут, – огрызается она.

– Ждут, так и подождут. От ожиданья не лопнут. Мы вот сами такого пионного бутона полчаса ждали, в здешнем месте сидевши, да ведь не лопнули же. Умница! Кланяюсь и прошу к нашему шалашу компанию разделить! – возглашает передник с русой еле пробивающейся бородкой на круглом, дышащем цветущим здоровьем лице.

– Ты зачем к чужим привязываешься! – что есть силы ударяет его ладонью по спине нахального вида подносчица с сумочкой на поясе и с дымящей папироской в зубах. – Мало тебе тутошних-то девушек для твоей компании?

– Ого! Вот оно как! – съежился передник от нанесенного удара и сказал товарищу: – Вася! Смотри, у Капитолины-то ревность заговорила.

– Вовсе даже не ревность! – отвечала та. – А уж коли пришел к нам, то нас и потчуй. На то мы и предоставлены в здешней портерной.

– Будто? А коли мне брунетку не хочется потчевать, а желательно блондирке стакашек поднести? Брунетка да брунетка, так каждый день и надоест.

– А блондирка с тобой и разговаривать не хочет. Вот она нос задирает.

Портерщик, смотря на эту сцену, улыбается.

– Хорошенько, хорошенько его, Капитолина! Прожги… – говорит он.

– Да что, в самом деле!.. При расчете никогда подавальщице и пятачка на кофий не даст, а перед чужими море разливное разлить рад.

– Ан врешь! Кто тебе на прошлой неделе целый арбуз приволок? Слопала и спасибо не сказала.

– Велика важность – арбуз! Плевать я хотела на твой арбуз.

– Папиросками каждый раз потчую. Сколько ты у меня папирос-то выкурила!

– А ни во что ты это не считаешь, что ты мне розовый бант на груди пивом облил? – подбоченилась подносчица. – Лента-то шелковая вдвое дороже твоего арбуза и твоих папирос стоит.

А миловидная горничная, пришедшая за пивом, все еще стояла около стойки без пива.

– Давайте же пива-то, скорей же! Ей-ей, господа ждут. Ругаться будут, – сказала она.

Портерщик обратил свой взор на горничную и с улыбкой осмотрел ее с ног до головы.

– Ежели у мужчинов служите, то такую бомбошку не обругают, – отвечал он. – Вы из Голохватова дома?

– Да, из Голохватова. У браллиантщика живу. Только уж вы, пожалуйста, не задерживайте.

– Ну?! А я совсем хотел задержать, чтоб так бы вы здесь и остались. Вы за какое жалованье служите у ваших господ?

– Шесть рублей и горячее отсыпное. Давайте пиво-то. Ей-ей, ждать нельзя.

– Велико ли жалованье – шесть рублей! Мы вам больше дадим. Поступайте в нашу портерную в услужение. У нас ли жить или у господ!

– Я там при маменьке крестной. У меня там маменька крестная в кухарках.

– А здесь будете при папеньке крестном служить. Я папенькой крестным буду.

– Давайте же пиво-то. Ну, что вы меня задерживаете? Меня господа ждут.

– Над господами не каплет. Подождут, – сказал портерщик, достал из-под стойки яблоко и подал горничной. – Вот как мы товар-то продаем: яблоками покупательниц потчуем! Закусите.

– Да, право, некогда… Я уж и не знаю как… что вы такое со мной делаете! – бормотала девушка и переминалась с ноги на ногу.

– Яблочко скушаете, тогда и пива отпущу, – стоял на своем портерщик. – Поступайте к нам-то, – продолжал он. – Охота такому цветку в господском услужении пропадать! А здесь у нас все-таки на виду у публики. У господ, как захочется со двора, спрашиваться надо, да еще отпустят либо нет – бабушка надвое сказала; а здесь как запремся в одиннадцать часов – и иди куда хочешь, на все четыре стороны. У нас житье привольное. Нешто можно наше житье с господским домом равнять? У нас прислужающая – сама себе госпожа.

– Меня маменька крестная в портерную служить не пустит, – отвечала девушка, прожевывая яблоко.

– Крестных-то маменек ежели слушать, то уши вянуть начнут. Нет, в самом деле… Поступай-ка к нам. Что красоте-то зря пропадать? Пущай лучше красота-то будет на виду у всех. Пусть ею публика любуется. К нам в портерную и господа заходят. Почем знать: иной прельстится, да и женится, – продолжал соблазнять портерщик. – Да еще можешь на богатого барина наскочить и будешь барыней в колясках ездить, – добавил он.

– Дайте пива-то, пожалуйста, – упрашивала горничная. – Я вам учливость сделала, съела яблоко, а уж теперь отпустите меня.

– Еще минуточку. Пивца стаканчик не хотите ли выпить?

– И, что вы! Я пива не пью. Нешто можно молодой девушке?

– А сколько лет?

– С Кирика и Улиты восемнадцатый пошел.

– И, душечка! В такие-то годы так уж пьют, что ойой-ой! Да и что такое пиво?..

– Мне маменька крестная не позволяет.

– Заладила одно: «маменька крестная» да «маменька крестная». Ну, медку?

– Мед я пью, а только уж в другой раз… Отпустите вы меня к господам-то.

– Плюнь на своих господ и поступай служить к нам. Там тебя работой замучают, а здесь у нас без всякого дела и только гостям пиво подавать. Да и сама гостьей будешь, потому посетители угощают. Мы, душечка, вашу сестру держим для приманки мужчинов, а ты с своей красотой такая приманка будешь, что первый сорт. Вон у тебя глазки-то какие! Словно таракашки.

Девушка улыбнулась.

– Однако все-таки не задерживайте меня, – сказала она.

– Сейчас отпущу. Только вот еще пару слов… – отвечал портерщик. – Вы у господ-то на горничном положении?

– На горничном. У нас кухарка, нянька и я.

– Ну вот! Поутру, значит, комнаты убирать надо, везде пыль обмести, к столу подать, кофий варить, в булочную сбегать, платье господское чистить, сапоги… Я уж эту-то работу знаю.

– И с мелкой стиркой.

– И стираете еще? Охота это такие ручки в грязном корыте полоскать! А у нас в портерной ничего этого нет. Две эти комнаты подмести – вот и вся работа на трех девушек. У нас, душечка, деньгу скопить можешь, потому завсегдатаи кто пятачок, кто гривенничек при разгуле дает. А с твоим хорошим личиком, да ежели ловка будешь, то и рублями брать станешь. Пьяный гость, нешто он чувствует какой-нибудь расчет к деньгам? Никакого расчета не чувствует. Бери с него что хочешь, ежели ты ласковая.

– Я пьяных боюсь.

– В неделю привыкнешь и не будешь бояться. Мы таких, что дебоширят, в участок отправляем. А есть такие пьяные, которые чудят и больше ничего. К пьяному-то иной раз как подъехать можно! Тут у нас один приказчик из рынка гулял, теперь он в тюрьме сидит, так всем трем девушкам материи на платье да по дюжине носовых платков… А уж конфетами, так все до тошноты объедались. Подумай, милочка, да и приди мне сказать, коли захочешь к нам поступить. Ну, ступай с Богом! Вот тебе пара пива, – закончил портерщик.

– Прощайте, – сказала горничная и положила на стойку двугривенный за пиво.

– Не надо мне твоих денег. Бери себе на кофий, – отстранил портерщик.

– Это за что же на вас такая щедрость напала?

– За твою красоту.

– Ну, мерси, коли так. Прощайте!

– Прощай! Да заходи и так вечерком посидеть. Медком угощу.

Горничная вышла из портерной в великом раздумье.