Беглые из разных мест заключений и ссылок, а также преступники, которые разыскиваются судом или полицией, беглые солдаты-дезертиры, уклонившиеся от исполнения воинской повинности и вообще лица, лишенные прав, желая скрыть свое прошлое, приобретают подложный документ, назвавшись вымышленной фамилией. Будучи задерживаемы за преступление, они судятся как за первое совершенное преступное деяние и тем скрывают свои старые грешки. Если личность задержанного покажется полиции сомнительной, то она проверяет его документ, высылая фотографическую карточку задержанного вместе с паспортом в места приписок, и тогда только устанавливается подложность документа.

Однажды мне попался в руки билет, выданный Ольвиопольским мещанским старостой на имя Файнштейна, явленный из дома Родоконаки. Осмотрев этот документ, я по характеру почерка пришел к заключению, что подписи писаря и старосты написаны одной рукой, только подпись старосты искаженным почерком. Взяв этот документ, я отправился в квартиру Файнштейна, жившего в нижнем этаже. Придя к нему, я спросил находившегося там еврея:

– Могу ли я видеть господина Файнштейна?

– Это я, что вам угодно? – отвечает еврей.

– Как, вы Файнштейн? Я ведь знаю вас более десяти лет за господина Гольдфайна! – возразил я ему.

Он предполагал, что, не видя его лет семь, я его не узнал – [ведь] Гольдфайн отпустил бороду, тогда как ранее никогда ее не носил.

– Расскажите мне, при каких обстоятельствах вами приобретен подложный документ и кто его написал? Я со своей стороны постараюсь поддержать вас и все меры приму к тому, чтобы вы понесли ничтожное наказание по суду за проживательство по чужому виду (977 ст. ул.), не свыше 3–4 дней ареста, – сказал я Гольдфайну.

– Отлично! Дайте мне слово, что вы выгородите меня, и я устрою так, что тот самый писец, который мне написал документ, напишет и вам.

Гольдфайна я пригласил с собой, чтобы переодеться и взять одного молодца-городового и затем приступить к «сеансу».

Я и городовой Ладыженский переоделись крестьянами и отправились с Гольдфайном в его квартиру, последний послал жену свою за «писателем», а мы в это время стали обсуждать план наших действий.

Около 11 часов утра в квартиру Гольдфайна появляется еврей, которого хозяин квартиры знакомит с нами. Еврей спрашивает меня, чем он может быть полезным? В ответ на это я, указывая на Ладыженского, говорю ему, что мы [с ним] товарищи, приехали в Одессу из Нерчинска, куда были сосланы в каторжные работы за святотатство и оттуда бежали, не имея никакого письменного вида. И, будучи знакомы с Файнштейном, просили его указать нам такого человека, который мог бы снабдить нас фальшивым документом.

– Хорошо! Документы будут такие, что сможете смело заявить их в полицию, как [и заявляет свой] господин Файнштейн. За каждый документ придется вам уплатить по 25 рублей».

– Это немного дорого для нас, мы за два документа согласны дать вам 25 рублей.

Долго раздумывал еврей. Наконец, согласился написать за 30 рублей. Затем, обращаясь к жене хозяина, просил ее съездить в казначейство и купить два гербовых листа бумаги по 60 копеек лист.

– Теперь я схожу за печатью, которая у меня хранится за большим вокзалом, на Лагерной улице, а вы, господин Файнштейн, приготовьте закусочку и немного крепкой водки, – сказал еврей и вышел из квартиры.

Наскоро переменившись с Ладыженским пальто, я выскочил через окно на улицу и издали стал следить за евреем. Оказывается, что он пошел в совершенно противоположную от большого вокзала сторону, направляясь к Екатерининской улице. По пути несколько раз останавливался и оглядывался; вошел он в дом № 100 по Екатерининской улице в квартиру, помещающуюся против ворот.

Убедившись в месте нахождения печати, я, сев на извозчика, подъехал к квартире Гольдфайна, где вновь обменялся с Ладыженским пальто. Пришлось ожидать «писателя» более часа. Наконец, является он и извиняется за задержку, говоря, что пришлось идти к большому вокзалу пешком ([мол,] суббота, еврейским законом воспрещается езда).

– Прежде чем приступить к работе, нужно подкрепиться, – сказал еврей, наливая большую рюмку водки и выпив ее.

Гербовая бумага лежала уже на столе. Закусив и выпив еще две рюмки водки, еврей начал писать.

Я лично никаких спиртных напитков никогда не употреблял. Это я считаю небольшим недостатком сыскного агента, но я свою рюмку незаметно подставлял Ладыженскому, который выручал меня в этом отношении.

Еврей, обращаясь ко мне, спрашивает:

– Кому первому начать писать документ?

Я ответил, что для меня безразлично.

– Пишите товарищу.

В виде предисловия, еврей знакомит нас с Овидиополем, разъясняя, какой губернии и уезда этот город и какой уезд в соседстве с ним. Спросив Ладыженского, на чье имя желает он иметь паспорт и сколько ему лет, приступает к делу.

Ладыженский просит написать документ на имя, якобы его товарища, крестьянина Киевской губ. Филиппа Ладыженского, назвав свою настоящую фамилию и имя.

Еврей делает надпись «Билет» и засим выполняет весь текст годового паспорта, наверху паспорта делает надпись, что «за неимением паспортного бланка билет пишется на гербовой бумаге». Окончив текст, год и число выдачи билета, еврей, взяв перо в левую руку, подписывает фамилию старосты, говоря, что старосты малограмотны, а затем правой рукой делает подпись писаря.

Вынув из кармана жестяную коробку, где помещалась печать, он заявляет, что перед таким тяжелым делом, как приложение казенной печати, нужно выпить и тут же, выпивая рюмку водки, прикладывает печать и вручает билет Ладыженскому с пожеланием наилучшего.

Для меня было совершенно достаточно одного подложного паспорта и поддельной печати Ольвиопольскаго мещанского старосты и, открыв «писателю», кто я, потребовал назвать его фамилию и указать квартиру, где хранилась печать, отобранная у него.

Еврей в страшном испуге назвался Гатовым и заявил, что печать была закопана в земле, возле вокзала.

– Нет, друг мой! Я перехитрил вас, поедем со мною и я вам укажу, где хранилась печать, – заявил я Гатову.

Приехав к дому под № 100 по Екатерининской улице, я вошел с Гатовым и Ладыженским в ту самую квартиру, куда заходил час тому назад Гатов. Квартира эта оказалась известного уже мне за сбытчика фальшивых паспортов Дувида Латмана, кличка коего «Дувид-мещан». Квартирохозяин, старик лет 60, лежал на кровати больной, жена его находилась возле колыбели их внука. Пригласив двух понятых, я приступил к обыску. При личном осмотре жены Латмана в чулке я нашел два вытравленных паспортных бланка, а в колыбели под грудным ребенком три новых паспортных бланка, причем на одном была печать Виленского мещанского старосты, на другом Конвалишского мещанского старосты и на третьем Ольвиопольского мещанского старосты. Дальнейшим обыском ничего более не найдено, но я был убежден, что тут же, в квартире, должны быть и те печати, которые оказались на бланках. Заметив щель в полу, я рискнул вырубить доску пола, но безрезультатно. Искать было негде, все уголки обшарил. Остались неосмотренными только одни цветы, находившиеся на окнах. Появилась мысль, не поискать ли в вазонах. Решил утвердительно, подхожу к первому вазону, беру его в руки и осматриваю землю. В это время жена Латмана возвышенным голосом заявляет претензию за порчу цветов, угрожая жаловаться моему начальству. Подобное возражение меня взволновало, и я вытащил цветок с корнем, но ничего там не нашел. Проделывая ту же комбинацию и с другим цветком, я обнаружил под землею две мраморные небольшие плитки: на одной была выгравирована печать Виленской мещанской управы, а на другой Конвалишской мещанской управы. При дальнейшем осмотре остальных цветков я обнаружил еще печать Одесской городской управы и две мраморные плитки с изображением только окружностей, очевидно, приготовленных для печатей.

Господа Латман и Гатов в продолжение трех с половиной лет были «хозяевами» арестантских рот.