В 1882 году осенью, около 5 часов вечера, приходит ко мне почтмейстер местной почтовой конторы и заявляет, что из сумки, адресованной в город Бахмут, уворован пакет с 10 000 рублей, что сумка цела, а денег нет, что он теперь пропал и не знает, что делать и кого в том подозревать. Пакет с деньгами им самим положен в сумку, и она при нем заделана, запломбирована и запечатана; все цело: сумка, пломба и печати. Я посоветовал ему телеграфировать в Бахмут о немедленной высылке сюда сумки и сам отправился на почту. Первым делом моим было изучить, как, чем и когда заделывается почта, когда и с кем отправляется. Я просил почтмейстера быть откровенным и не скрывать ничего, хотя бы было и с его стороны какое-нибудь упущение. В результате расспросов я узнал, что состав конторы – почтмейстер и два почтальона, что почта отправляется на железнодорожную станцию Белую ежедневно в 5 часов утра, а заделывается окончательно между 11 и 12 часами ночи, и что почтальон, который едет с почтой, ночует в конторе; сундук с разными казенными бумагами, пломбой и печатью стоит в конторе.

Осмотрев сундук, я нашел его запертым небольшим висячим замком и узнал, что, заделав корреспонденцию, почтальон отправляется спать; а в это время, когда он уезжал с корреспонденцией, приходил другой почтальон и оставался в конторе все остальное время. Эти почтальоны дежурили в конторе через день. На другой день привезли и сумку, которая при осмотре оказалась совершенно цела, а из уведомления Бахмутской конторы видно было, что пломба и печать при получении тоже были целы. Почтальонами служили мещане: ростовский – Каракозов, лет 25, и славяносербский – Иванов, лет 19. Расспросив об образе жизни каждого из них, я узнал, что Иванов – нравственный и тихий юноша, жил у своих родителей, отец его занимался сапожным мастерством, был прекрасного поведения и хорошей нравственности. Каракозов нанимал квартиру со столом недалеко от конторы, у одного из славяносербских мещан; это был человек нехорошего поведения и на стороне имел любовницу. В день пропажи пакета с почтой должен был ехать Иванов, но в тот день Каракозов просил Иванова позволить поехать ему, так как по разным обстоятельствам на другой день ему нельзя было ехать.

Сообразив все и зная, что сам почтмейстер – честнейший человек и устроить этого сам не мог, я пришел к убеждению, что кражу денег совершил один из почтальонов конторы, посредством подобранного ключа к сундуку, т. е. вскрыл сумку после ухода почтмейстера, вынул пакет с деньгами и затем, отперев сундук, достал пломбу и печать и заделал сумку так, как до того она и была.

Вследствие сего я обоих почтальонов, каждого отдельно, посадил под арест и сделал обыск, как в квартире Каракозова, так и у любовницы его, но нигде ничего не нашел. Потом я сделал обыск в доме Иванова, где нашел во дворе в сложенном в сажень булыжнике оболочку с денежного пакета в 10 тысяч рублей, но самих денег и конверта с адресом не нашел.

Несомненно, нужно было полагать, что пакет уворовал Иванов; поэтому к допросу Иванова я приступил прежде всего. Но он на все мои вопросы отвечал ясно, клялся в своей невинности и все время так страшно плакал, что действительно нельзя было не поверить ему, что он невиновен. Каракозов же был угрюм, как-то подозрительно смотрел и неохотно отвечал на мои вопросы.

После допроса Иванова и Каракозова я поместил их на ночь в одну комнату.

На почте от станционного приказчика я узнал, что утром приходил сторож из конторы на станции и требовал лошадей, как ему показалось, далеко раньше, чем обыкновенно бывало. Ямщик показал, что из конторы он поехал прямо на станцию железной дороги и почтальон, забравши почту, отправился в свое помещение, и что они приехали на станцию раньше, чем всегда приезжали. Сторож конторы отвечал, что он ничего не знает, так как по уходе почтмейстера он ушел в свое помещение и лег спать, а затем перед рассветом его разбудил Каракозов и послал за лошадью, тогда как прежде ни он, ни другой почтальон за лошадьми не посылали на станцию – лошадей всегда подавали к известному часу.

Опрошенные мной на станции сторожа и дежурные телеграфисты ничего не сказали. Один же из жандармов и сторож из казармы, стоявшей за станцией, заявили, что они рано утром видели, как почтальон Каракозов шел по полотну дороги со стороны, противоположной станции; но откуда он шел – не знают; что при нем было – не видели.

Возвратившись со станции, я опять потребовал Каракозова к допросу, на основании новых обстоятельств, но он был еще угрюмее прежнего и отозвался, что так как времени было много до прихода поезда, то он гулял по полотну дороги.

Ничего не добившись от Каракозова, я обратился к почтмейстеру и от него узнал, что замочек к сундуку, где хранились пломба и печать, он два года тому назад купил в Славяносербске в одной из железных лавок. Я попросил его пойти со мной в эту лавку, где узнал, что такой точно, как принесенный нами замок, купил здесь один почтальон, которого фамилии торговец не знает, но лично его узнать может. В других железных лавках около того времени почтальон Каракозов, как прямо [его] называли купцы, приходил и спрашивал замочек по этому образцу, но у них таких замков не нашлось. Когда привели Каракозова в лавку, где он купил замок, то хозяин лавки признал в нем того именно покупателя.

Теперь несомненно было, что пакет с деньгами выкрал Каракозов. Но он упорно от признания отказывался; сознавался, что действительно замок купил, какой лавочник ему дал, а сам не подбирал. Этот замок, по его словам, испортился, и он забросил его. Вечером того дня, т. е. через два дня после происшествия, приехал из Екатеринослава губернский почтмейстер Несвятский; еще через день-два ожидался на ревизии губернатор. Поэтому нужно было во чтобы то ни стало привести Каракозова к сознанию. В противном случае, если денег не найти, то, хотя улики были очень серьезные, результат получился бы совсем неэффектный.

Поэтому я придумывал все средства к тому, чтобы заставить его сознаться и открыть, где спрятаны им деньги. Спрятал же он их, вероятнее всего, в лесу возле вокзала, где гулял.

Несвятский по приезде немедленно посетил меня, много говорил по делу о пропаже денег и был совершенно согласен со мной, что деньги уворовал Каракозов. Но где же деньги и где их отыскать? Я ответил, что нужно еще немного подождать, авось сознается, и это непременно случится, только нужно время.

Несвятский пожелал видеть арестованных. Хотя это уже было поздно вечером, но мы отправились в кордегардию, и там Несвятский много говорил с ними, желая привести к сознанию, но результатов никаких не получилось. Когда же мы уходили, то Каракозов обратился ко мне и стал просить посадить его на ночь отдельно от Иванова, так как Иванов своими просьбами сознаться в преступлении решительно не дает ему покоя. Видя, что присутствие Иванова имеет все-таки некоторое влияние на его черствую душу, я решил оставить их вместе и на эту ночь.

Затем я вызвал Иванова и сказал ему, чтобы он усилил свои просьбы: затем я допустил мать Иванова повидаться с сыном там же, в присутствии Каракозова, и мы ушли.

На другой день утром, в 6 часов, разбудили меня и сказали, что пришел старший десятский из полиции, что я ему очень нужен. Десятский передал, что Каракозов требует меня немедленно, хочет сказать что-то важное. Разумеется, я, предвидя его сознание, быстро оделся, зашел за губернским почтмейстером, и [мы] вместе отправились в полицию.

Там я вызвал Каракозова в Присутствие. Он явился расстроенный, с красными воспаленными глазами и говорит, что содержаться с Ивановым он далее не может; тот не дает ему ни минуты покоя и уже две ночи не спит. Если так будет продолжаться, то он сойдет с ума. Тогда я предложил Каракозову сознаться; этим он разом успокоит и себя, и несчастного Иванова, который через него невинно сидит. Я прибавил, что мы с губернским почтмейстером облегчим его участь, если он сознается.

– А деньги, – прибавил я, – все равно отыщу, и вы ими не воспользуетесь. Кроме того, через ваше запирательство деньги в лесу может кто-нибудь найти и воспользоваться ими. Вы же по тем сильным уликам, которые открыты против вас, навсегда пропадете в каторжных работах. Наконец, я вас не разъединю до тех пор с Ивановым, пока не отыщу денег.

Каракозов, немного подумав, сказал:

– Это ужасно. Я вам сознаюсь: уворовал пакет с деньгами я, обложку положил в камни во дворе Иванова, чтобы отстранить от себя подозрение, а деньги в том же пакете, в котором они находились, я действительно спрятал в лесу. Поедем, я укажу.

Тотчас на место отправились я с губернским почтмейстером, понятые и Каракозов в сопровождении десятских. По указанию Каракозова в лесу найдены были действительно все деньги. По возвращении нашем в город деньги были немедленно вручены местному почтмейстеру. Иванов выпущен на свободу, а Каракозов передан суду, ввиду сознания понес более легкое наказание. Я же от губернского почтового начальства получил благодарность.