Глава 20

Бронированный солдат двигался на меня. Нас разделяли несколько шагов. Уходя с линии огня, я прижался к стенке траншеи и выстрелил. Пуля пробила резиновую противогазовую маску, но боец лишь немного пошатнулся, и продолжил идти и жать на спуск, отсекая по три четыре патрона. Одно меня спасло: противник оказался жутко косой и, не смотря на близкое расстояние, все пули летели мимо. Солдат почему-то не смог перевести ствол чуть-чуть влево. Он был уже в трёх шага от меня. Я набросился на него и, сбив с ног, придавил к земле. Сорвал маску. Под ней синело мёртвое лицо с тремя отверстиями от пуль, которые даже не кровоточили.

С ходячими трупами я сталкивался уже не первый раз. То столкновение на лесной дороге под Тобольском произвело на меня крайне неприятное впечатление. Эти существа вселяли какой-то замогильный ужас. Сейчас, встретившись глазами с мёртвым неподвижным взглядом трупа, я ощутил примерно то же самое, что и тогда.

Под ударом моего кулака голова покойника разлетелась на куски, словно от кувалды, но мёртвое тело продолжало дёргаться, а палец — жать на спуск, и обращённый в небо ствол пулемёта по-прежнему исторгал короткие очереди. Стараясь не думать о том, что передо мной — шевелящийся безголовый труп, я выдернул из рук мертвеца оружие. Это был ручной пулемёт с длинным стволом, закрытым вентилируемым кожухом, и с ленточным питанием. Лента же тянулась к специальному ранцу, в котором, судя по весу, было ещё полно боеприпасов. Я стянул с покойника ранец и надел на себя.

И как оказалось — весьма своевременно. До траншеи добралась вторая волна атакующих, и я принялся расстреливать их. Одни падали, не добежав, другие добегали, но прошитые пулемётной очередью, валились в окоп. Несколько человек справа и слева от меня спрыгнули вниз и, выстрелив в меня, бросились в штыки. Я обернулся в одну сторону и длинной очередью положил четверых, обернулся в другую и почти в упор расстрелял ещё двоих солдат. Прилетела ручная граната и упала среди тел, заваливших траншею. Раздался взрыв. Меня обдало кровью, осколками и кусками мёртвой плоти. Боец высунулся из-за угла в надежде, что вывел меня из строя, но тут же упал, прошитый пулями. Высунулся второй боец, и тоже получил свою порцию свинцу, закричал от боли и отпрянул назад.

Наверху послышались тяжёлые шаги, а рядом со мной приземлилась ещё одна граната. Подумав, что эта канитель будет продолжаться до тех пор, пока у меня не иссякнет энергия, и меня не убьёт обычная пуля, я решил притвориться мёртвым. Бросился на кучу тел. За спиной грохнул взрыв. Потом грянули несколько винтовочных выстрелов. Лязг железа и топот тяжёлых ног раздались у меня над головой. Я уткнулся лицом в шинель убитого солдата, затаив дыхание. Шагающая машина остановилась, постояла немного над траншеей, а потом перешагнула её и потопала дальше. Оператор не заметил, что я жив.

Где-то неподалёку с лязганьем и пыхтением прополз танк. Звуки стрельбы переместились вглубь села. Траншеи затихли, теперь тут никого не было, кроме мёртвых и раненых, оглашающих стонами местность.

Вторая рота была уничтожена, а третья держала оборону на улицах посёлка, но и её истребление теперь — лишь вопрос времени. Никаких противотанковых средств наши солдаты не имели. А ведь в селе находился госпиталь, а в госпитале — Таня. Я должен был что-то предпринять.

Поднялся, огляделся: никого. Проделав манипуляции с энергией, обновил защиту, надеясь, что она продержится ещё достаточно долго, чтобы сохранить мою шкуру в целости и сохранности до окончания боя. Постоянно практикуя свою технику, я ощущал, что становлюсь сильнее, а сейчас, когда прошла головная боль, стало ещё легче сохранять должную концентрацию. И всё же сила моя была небезгранична.

Выбрался из траншеи, напоминавшей теперь братскую могилу. Столб дыма над крышами ясно показывал, где находится ближайший танк. Вокруг зияли воронки, а почти все избы вблизи окопов были разрушены артиллерийским огнём. За амбаром горел подбитый броневик.

Я двинулся огородами, меся промокшими насквозь ботинками осеннюю грязь. На соседней улице наткнулся на группу солдат. Ещё издали услышал их короткие переговоры. Подошёл к полуразрушенной стене дома, выглянул из-за угла: десять человек двигались по дороге, осматривая местность. Я вышел и принялся строчить очередями по ничего не ожидавшим бойцам. Шестерых скосил почти мгновенно, они даже не сообразили, что происходит. Остальные кинулись врассыпную.

Возиться с ними мне было некогда, и я продолжил путь к танку.

Это был тот самый танк, что стрелял по нашему укрытию. Помимо башенной и лобовой пушки, у него имелось по пулемёту в борту рядом с боковым люком, а так же в кормовой части в полукруглом выступе позади котла. Танк занял перекрёсток и вёл огонь из пушек в направлении церкви, которая белела в конце улицы. Рядом постреливал из пулемёта шагоход. Отделение солдат стояло за танком. Я подошёл с тыла так, что меня даже никто не заметил. Когда обратили внимание, было уже поздно. Я выпустил несколько длинных очередей. Семерых скосил сразу, трое бросились бежать, но их тоже настигли мои пули.

Шагоход развернулся и дал по мне очередь. Я — в ответ, но его броня оказалась слишком толстой для пулемётных патронов. Лента закончилась. Я отбросил оружие, скинул опустевший ранец и ринулся под градом пуль к машине. Лобовой бронелист находилась как раз на уровне моей головы. Я сконцентрировал всю энергию в кулаке. Удар. Шагоход с огромной вмятиной в корпусе отлетел на несколько шагов и с грохотом шлёпнулся на землю. А я почувствовал, что силы иссякли: все они ушли в удар.

Я ринулся к танку, чтоб очутиться в мёртвой зоне бокового пулемёта, который начал стрелять по мне. Возле ног лежал раненый солдат, рядом — винтовка. Я поднял её. В это время люк в борту открылся, из него выглянул танкист в чёрном комбинезоне и шлемофоне. В руке он сжимал револьвер. Я выстрелил. Боец вывалился из машины, оставив на двери кровавые следы.

Я отомкнул штык — это был всё тот же длинный кинжалообразный клинок. Из двери выглянул второй танкист, я перехватил его руку с револьвером, и воткнул штык в живот. Вытащил солдата из танка. Залез внутрь и столкнулся нос к носу с пулемётчиком. Тот тоже достал револьвер, но выстрелить не успел, я вогнал ему клинок в горло. Кто-то выстрелил, но я вовремя отпрянул в сторону, пуля ударилась в перегородку за мной. Другой пулемётчик тоже наставил на меня револьвер. Отбив предплечьем руку с оружием, я воткнул нож противнику меж рёбер. Закрывшись, как щитом, хрипящим и харкающим кровью солдатом, я вытащил из его пальцев револьвер и выстрелил в танкиста, который находился в носовой части. Тот завалился на казённик орудия.

Остальные четверо подняли руки и начали что-то кричать на своём языке (он напоминал нечто среднее между немецким и итальянским). Сдавались.

Я вывел пленных на улицу. К нам уже бежали солдаты из третьей роты во главе с молодым худощавым прапорщиком. Я стал расспрашивать его, что происходит в селе.

— Да ничего хорошего, — ответил прапорщик. — Не знаю, сколько протянем. В церкви держим оборону. Того и гляди выбьют. Там второй танк по нам стреляет, подошёл с севера и хреначит!

— Есть те, кто умеют управляться с орудиями и кто может водить? — спросил я.

— Что хотите делать?

— С тыла зайти и уничтожить второй танк.

— Я доложу капитану, он решит, куда вам двигаться.

— Некогда. Пока доложишь, будет поздно. Быстрее надо. Кто-нибудь из твоих трактор водил?

Прапорщик передал мой вопрос солдатам.

— Я умею, — вызвался бородатый мордоворот. — В деревне трактористом был.

— Хорошо. Ты — за рычаги, — скомандовал я ему и снова обратился к прапорщику. — А ты посади четверых за пулемёты и двоих за нижнее орудие.

— Я должен доложить…

— Потом. Всё, давай прапорщик, не тормозим. А то нас всех тут… — я изъяснился в понятных нам всем выражениях, и прапорщик перечить мне не стал. Троим приказал увести раненых, а остальным — вытащить из танка убитых.

Я осмотрел орудия. Пушка на первом ярусе имела калибр пять дюймов и боекомплект в двадцать снарядов, из которых осталось тринадцать. Все — фугасные, а вот у двух с половиной дюймовой башенной пушки были бронебойные снаряды и снаряды со шрапнелью. Часть их находилась в башне, часть — в боеукладке вдоль бортов.

Я спросил прапорщика, сумеет ли тот управиться с орудием. Почесав затылок, офицер ответил утвердительно. Я залез в башню на место командира, солдаты встали за пулемёты и пушку. Башня оказалась довольно просторной. Я мог спокойно перемещаться с места командира на место наводчика, и был в состоянии дотянуться до снарядов, размещённых в креплениях в задней части.

Огонь из пулемётов я велел не открывать до того, как начнут стрелять орудия или до особого приказа, и мы двинулись по окраине села туда, где стоял вражеский танк (прапорщик знал, где тот находится). Трофейная машина на черепашьей скорости полезла напролом, сминая на своём пути заборы, деревья и кустарник. Мы проехали мимо группы германских солдат. Те не стреляли. Как я и предполагал, они ещё не знали, что танк захвачен.

Едва я заметил сквозь прогалы ветвей танк неприятеля, как тут же крикнул мехводу, чтоб тормозил и поворачивался носом по направлению к вражеской машине. Мы находились метрах в ста пятидесяти от неё. Танк напоминал тот, который был уничтожен в поле: башня отсутствовала, а артиллерия в количестве четырёх орудий, располагалась в длинных бортовых выступах. Как раз один из них хорошо просматривался.

Я зарядил бронебойным и, перейдя на место наводчика, прицелился в основание одной из пушек. Выстрелил. В боковом выступе вражеской машины образовалось небольшое отверстие.

— Нижний, огонь! — крикнул я прапорщику. Тот не замедлил исполнить приказ. Выстрелило пятидюймовое орудие. Снаряд рванул рядом с вражеским танком. Я тихо выругался.

— Недолёт. Выше! — крикнул я, а сам поднялся с места и потянулся за следующим снарядом. Из того положения, в котором я находился, его было не очень удобно доставать, но всё же я справился, и вскоре пушка была снова готова к выстрелу. В это время заработал кормовой пулемёт: пулемётчик заметил вражеских солдат и открыл огонь.

Вражеский танк пополз назад. Я навёл прицел в предполагаемое место расположения гусеничных катков. Грянул выстрел. Образовалось ещё одно отверстие в борту. Я стал спешно перезаряжать орудие. Грохнула пятидюймовая пушка. Когда я снова прильнул к приборам наблюдения, германский танк уже горел.

Что-то ударило в башню. Я поглядел в боковой перископ, заметил в прогале между амбаром и избой пушечный броневик — он-то и стрелял по нам. К счастью, броня пробита не была. Я схватился за рычаг управления башней, башня развернулась в направлении новой цели. Параллельно сосредоточился на энергетической защите. Уже третий раз за последний час я обращался к своей силе. И начали закрадываться опасения, что надолго её не хватит.

Броневик отъехал назад и скрылся за амбаром, пропав из поля зрения. А вскоре, вопреки ожиданиям, он оказался позади нас менее, чем в пятидесяти метрах от кормы танка. Выстрелил. Снаряд попал рядом со мной, и меня обдало градом осколков, отколовшихся при ударе от брони. Я повернул башню в тот момент, когда броневик снова хотел скрыться за препятствием и, почти не целясь, выстрелил. Болванка ударила чуть ниже башни. Броневик остановился. Через секунду из башни через распахнувшийся люк вырвалось пламя, а затем машина потонула в дыму.

Я задумался о том, что делать дальше. Мне не было известно место дислокации остальной вражеской техники. Я хотел связаться со штабом батальона, но танковую радиостанцию настроить никто из наших не мог: они не знали нужных частот. Пришлось отправить вестового. Ожидая, что враг попытается уничтожить нас оставшимися двумя танками, я велел встать так, чтобы наша машина была прикрыта с тыла, а я бы мог просматривать подступы. Среди плотной застройки осуществлять наблюдение оказалось не так просто, но я надеялся, что вовремя замечу дым, возвещающий о появлении поблизости бронетехники неприятеля.

Вестовой долго не возвращался, и я уже было подумал, что по пути его подстрелили, но, к счастью, это оказалось не так. Молодой солдат, которого прапорщик отправил в штаб, выбежал из-за угла ближайшей избы и, достигнув танка, принялся колотить в люк.

— Враг отступает, — сказал он на радостях. — Мы победили!

А ещё он сообщил, что подполковник Серов попросил меня явиться в штаб. Вскоре я сидел в уютном натопленном помещении за столом, на котором была разложена карта. Тут находились подполковники Серов и Чернецкий, а так же почти десяток других офицеров. Я обрадовался, увидев капитана Кузина. Он сидел с перебинтованной головой поникший и усталый.

— Удивлён, что вы выжили в этой бойне, — сказал он мне. — Из всей роты в строю осталось едва ли человек двадцать.

— Знаете ведь, что я владею чарами. Мне не резон погибать. Поручик жив?

— В госпитале, — ответил капитан.

Подполковник Серов объяснил ситуацию. В ходе штурма села противник понёс большие потери. В общей сложности мы уничтожили три танка (не считая захваченного мной), четыре колёсные бронемашины, две — шагающие. Меня подполковник особенно поблагодарил за оказанную помощь. Вот только отступил противник не из-за потерь. Произошло это потому, что соединения армии Священной Римской Империи, прорвавшиеся к нам в тыл, контратаковало наёмное войско бояр Барятинских, дислоцирующихся под Березино, и неприятелю пришлось срочно сворачивать наступление.

Но проблемы на этом не закончились. Буквально час назад основные силы противника прорвали линию фронта в пятнадцати вёрстах отсюда, и теперь в любой момент Священная Римская Империя могла обрушить на нас всю свою мощь.

Госпиталь приказали эвакуировать в тыл, а нашим частям — окапываться и ждать подкрепления. Резервы должны были подойти завтра в течение дня, а до тех пор обороняться нам было нечем. На огневом рубеже длиной примерно в три вёрсты осталось менее одного батальона, а боевых машин и артиллерийских орудий — раз-два и обчёлся. К нам подошли отступившие части (ещё батальон), но они были уставшие и деморализованные и тоже не имели бронетехники. Кроме того, сегодня собиралось прибыть небольшое подразделение наёмной армии Барятинских, но явится оно или нет, точно никто не знал. Если же говорить о тяжёлой технике: танках и броненосцах, то они ожидались минимум через два-три дня: уж очень плохие были дороги.

Подполковник Серов попросил меня остаться хотя бы ещё на пару дней, пока не прибудет подкрепление. Меня здесь больше ничего не держало: Таня вместе с госпиталем отправлялась в тыл, и я мог быть уверен, что она в относительной безопасности, да и дороги теперь оказались свободны. Но бросить людей в беде совесть не позволяла, так что я обещал, что останусь ещё на сутки. Засиживаться я тут тоже не мог: в Оханске сейчас моя помощь требовалась, как никогда.

Я попросил подобрать толковый экипаж, и подполковник Савин обещал сделать всё, что в его силах. До конца дня я собирался ознакомиться с новой машиной, наладить радиосвязь и обустроиться на позиции. Но первым делом я хотел попрощаться с Таней.

Раненые текли в госпиталь сплошным потоком. Атмосфера тут царила такая, что мне оставалось только поражаться тому, как Таня (да и весь остальной персонал) не сошла с ума от творящегося здесь ужаса. Еле-еле мне удалось оторвать её от дел.

Мы вышли на улицу. Таня выглядела измождённой. На лице её не отражалось никаких эмоций, даже красивые зелёные глаза как будто потеряли свой цвет. Таня достала пачку сигарет, закурила.

— Ты куришь? — удивился я.

— Так, нервы успокоить, — Таня поглядела куда-то мимо меня. — Рада, что с тобой всё хорошо. Бой был, да?

— Ещё какой! Еле отбились.

— Это хорошо, — сказала она почти равнодушно. — А нас в тыл отправляют. Подальше отсюда. Обещали ещё медсестёр прислать. Полегче будет. А ты всё? Домой?

— Ещё немного останусь. Помочь надо. Людей не хватает. Враг может продолжить наступление в любую минуту.

— Да, конечно… — закивала Таня.

— Ты спала сегодня? — спросил я, вглядываясь в её потухшие глаза.

— Разумеется… Три часа кажется…

— Тебе нельзя так сильно себя загонять.

— Я пытаюсь, — отстранённо произнесла Таня, выпуская клубы дыма. — Но как тут иначе? Говорю: скоро полегче станет.

— Просто береги себя, — я взял её за плечи. — И не слишком усердствуй с врачебными чарами. Они тоже выматывают, будь здоров.

— И ты тоже береги себя, — она попыталась улыбнуться. В глазах её читалась печаль. Да и мне взгрустнулось от осознания грядущего расставания. Но теперь у неё свой путь, и я не в праве ей мешать. Я обнял Таню и поцеловал в голову.

— Может быть, повезёт, увидимся ещё, — сказал я.

— Хорошо бы…

Так мы и разошлись каждый своей дорогой: она отправилась дальше лечить раненых, а я — обедать. Война войной, как говорится, а обед по расписанию.

Мы сидели в горнице с офицерами и обсуждали шансы на успех в грядущей битве. Многие из присутствующих, в том числе подполковник Серов, были уверены, что наступление задержится. Заморозки никак не приходили, фронтовые дороги развезло, так что никто и не рассчитывал на скорое возобновление боевых действий. И всё же близость крупных сил противника, его успехи в наступлении, а так же отсутствие у нас серьёзной обороны порождало тревогу. Офицеры сетовали на устаревшее оружие и снаряжение (так, например, в императорской армии даже касок не было до сих пор), на нехватку амуниции, на перебои со снабжением.

Нас прервали. Вначале вбежал денщик подполковника Серова, сообщил, что в село въехала колонна бронемашин с гербами Барятинских. А очень скоро явился статный гладко выбритый мужчина в элегантной серо-зелёной шинели и светло-зелёном кепи. Пуговицы блестели позолотой, на правом рукаве красовалась неизвестная мне нашивка, а на кепи и воротнике — гербы. Их я сразу узнал — гербы Барятинских.

— Добрый день, господа и приятного аппетита, — учтиво поздоровался он. — Позвольте представиться, десятник Тихонов. Я представляю род бояр Барятинских. Они желают говорить с вами.

— Ну раз желают, пускай говорят, — подполковник Серов вытер рот салфеткой. — Приглашайте.

Десятник удалился, а через пять минут вернулся, с ним были двое. Один — лет чуть больше тридцати, с густыми усами, переходящими в бакенбарды, второй — молодой человек, едва ли старше меня. Они были одеты в чёрные двубортные шинели с позолоченными пуговицами и папахи.

— Христофор Степанович Барятинский — тысячник, командующий семнадцатым батальоном, — представил старшего десятник Тихонов. — Евгений Фёдорович Барятинский — заместитель командующего семнадцатым батальоном, — это был младший.

Офицеры встали. Оба подполковника и один из поручиков сделали полупоклон (это значило, что они были дворянами), остальные поклонились в пояс. Я же продолжил сидеть. Во-первых, я не знал, как приветствовать равных себе, во-вторых, не было никакого желания расшаркиваться перед своими врагами.

Оба носителя боярской фамилии уставились на меня с негодованием, но оно быстро сменилось удивлением.

— Вот так встреча! — воскликнул младший. — Мишка! Брат! Ты-то откуда здесь?

«Брат? Это мой брат?! — подумал я в недоумении. — Да какого хрена?»

Отправить