Глава 18

Через пять минут мы уже были у ресторана: он находился недалеко от дома. Рядом, на парковке стояли несколько длинных лимузинов и больших дорогих авто, блестящих полированными корпусами и хромом в свете уличных фонарей. Аграфена тут же узнала в одном из лимузинов машину Георгия. Наш седан пристроился среди этого великолепия местного автомобилестроения, как бедный родственник, и я, оставив обеих дружинниц ждать в салоне, отправился в ресторан.

Возле входа я наткнулся на швейцара в длинной синей ливрее. Он подозрительно окинул взглядом моё распахнутое пальто, под которым виднелся помятый после долгой дороги серый сюртук. Да ещё и галстук я забыл надеть второпях.

— Заведение закрыто, — объявил, не церемонясь, швейцар и преградил дорогу.

— Приятель, отойди по-хорошему, я из дружины, — сказал я, одновременно пытаясь рассмотреть через большое окно, что делается внутри. Там за длинным столом устроилась компания — человек тридцать, наверное. Они пили и веселились. Среди них я заметил Елизавету — сидела рядом с главой младшей ветви.

Швейцар смерил меня недоверчивым взглядом и потребовал удостоверение. Я жестом подозвал Катрин и Аграфену.

— Есть удостоверения? — спросил я. — Не пускают.

Катрин достала документ и показала страницу с большой печатью рода и подкрепила это приказом пропустить нас.

— Прошу прощения, — тут же смягчился швейцар и, поклонившись, объяснил, что знатные господа на сегодня арендовали заведение, и не велели никого впускать.

— И что? — спросила Катрин. — Отойди с дороги. Срочное дело.

— Оставь, — одёрнул я дружинницу, — не надо. Пусть развлекаются. Мы подождём.

Вернулись в машину.

— Если сейчас туда вломимся, ничего хорошего не получится, — объяснил я. — Этот Георгий — малый вспыльчивый. И как поведут себя остальные — пёс их знает. Не хотелось бы тут устраивать драки. Подождём, когда нагуляются, выйдут, заберём Елизавету — и домой. Кстати, а почему у меня нет такой печати?

— А тебе не выдали новое удостоверение? — спросила Катрин.

— Нет, — пожал я плечами, — нет такого. У меня старое, которое я в Арзамасе получил.

— Не успели, наверное, или запамятовали.

— Чёрт их знает, но мне бы не помешало. Не таскать же мне свои родовые бумаги с собой. Артефакты у всех?

Дружинницы кивнули.

— Надеюсь, задержание пройдёт гладко, — сказал я, — но если что, не встревайте без моей команды. Ясно?

Катрин и Аграфена снова ответили утвердительно.

Мы просидели часа два. Машина наша стояла почти напротив входа, и за всё это время никто не покинул заведение. Наконец, двери открылись, и пьяная компания вывалилась из ресторана. Елизавета обнималась с Григорием, им было весело. Остальные — парни, девушки примерно моего возраста или чуть постарше, богато одетые, напомаженные, напудренные, и в то же время уже изрядно потрёпанные после попойки. Елизавета и Григорий направились к его лимузину.

Я вышел из машины, обе дружинницы — тоже. Приказав им ждать, я направился к компании.

— Добрый вечер, дамы и господа, — сказал я, — похоже, придётся украсть у вас Елизавету. Надеюсь, возражений не будет?

— А ты чего тут делаешь? — произнесла Елизавета пьяным голосом. — С чего ты взял, что я куда-то пойду? У нас другие планы. Вали отсюда и не мешай развлекаться.

Те, кто были рядом, рассмеялись. Стали интересоваться, кто я такой.

— Видишь, дама не хочет с тобой идти, — сказал Григорий. — Так что да, вали. Тебе служанки мало, ты ещё боярскую дочь хочешь забрать? Не жирно будет? Может, и нам оставишь?

Компания снова расхохоталась.

— И всё же Елизавете придётся пройти со мной. Она сама прекрасно знает, что после десяти гулять папенька не велит, — сказал я с насмешливой улыбкой, вызвав новый взрыв хохота. — Так что, пройдём в машину. Праздник закончился.

— А не то что? — Елизавета вдруг уставила на меня полный ненависти взгляд. — Жить надоело?

— Знаешь что, — сказал я серьёзно, — давай не будем доводить до скандала? Ты сама всё прекрасно понимаешь, не маленькая. Повеселилась — и достаточно. Надо меру знать. Пошли, — я протянул руку, чтобы увести её, но между нами встал Григорий.

— Тебе неясно сказали? — произнёс он угрожающим тоном. — Свалил быстро. Я приказываю.

— Разберись с ним, Гриша, — принялась подначивать его Елизавета. — Надоел уже, честное слово.

Катрин и Аграфена, заметив неладное, двинулись к нам.

— Назад, — велел я к ним, — там оставайтесь, — а потом снова обратился к Григорию: — Что ты собираешься добиться своими угрозами? У меня полномочия от главы рода, так? Так. Ты прекрасно знаешь порядки. Тогда к чему этот балаган? Хочешь с главной ветвью ссоры? Тебе оно надо? Так что отойди. Елизавета едет домой.

— Елизавета поедет домой, если сама захочет, — Гриша повернулся к девушке. — Ты хочешь домой?

— Не-а, не хочу, — помотала она головой.

— Вот видишь. Так что пошёл вон! — сказал он мне.

— А если нет?

Вокруг Григория возникла туча каменных осколков:

— Пожалеешь.

— Отойди, — я шагнул вперёд. Свою защиту я вызвал ещё вначале разговора, так что был готов к любому повороту событий.

Град осколков ринулся в меня, но лишь попортил пальто и сюртук. Части их пролетели мимо, и я слышал удары о кузов моей машины, что стояла за спиной, и звон разбитого стекла.

«Этого ещё не хватало», — подумал я, обернувшись.

И тут я замер, внутри всё похолодело.

Катрин стояла возле машины. Несколько осколков попали в неё, на одежде расплывались пятна крови, один осколок вонзился в голову, и теперь торчал над правой бровью. Девушка свалилась на асфальт как подкошенная. Аграфена тут же бросилась к ней. Она стояла чуть дальше и не пострадала.

Разум отказывался поверить в случившееся. Я обернулся Григория, а тот лишь гнусно ухмылялся.

— Что, ещё хочешь? — произнёс он, и в следующий миг в меня влетел заострённый булыжник, напоминающий наконечник копья.

Все, кто наблюдал эту сцену, замерли и затихли, с любопытством ожидая, чем закончится конфликт. А меня переполняло бешенство, и к горлу подкатывался ком. Катрин мертва, и виной тому вот эта мразь, что стоит передо мной и нагло лыбится мне в лицо.

Но, кажется, до Григория начало доходить, что его магия меня не берёт, и ухмылка пропала.

Я шагнул к нему, его тело покрыла магическая оболочка, и теперь он напоминал каменную статую. Такой защиты я прежде не видел. Но это ему не помогло. Ударом в голову я сбил его с ног, Григорий отлетел на несколько шагов и оказался возле ресторанной двери. Он поднялся, но я подскочил и впечатал его в асфальт, да так, по тротуару пошли трещины.

Григорий откатился в сторону и вскочил на ноги, но после следующего моего удара, он влетел в ресторан, вышибив тяжёлые дубовые двери. Я вошёл вслед за ним. Григорий опять поднялся и даже успел запустить в меня каменное копьё, но промазал и попал в стену. Очередной удар — и парень уже лежит среди обломков столов и стульев. Его защита замерцала и исчезла. Я подошёл и схватил его за горло.

— Стой! — крикнул кто-то сзади.

Я обернулся. В дверях стояли трое парней едва ли старше меня. Один был облачён в каменную броню, у другого — того, кто говорил — в ладони пылал комок пламени. У третьего — тоже.

Я зашвырнул Григория в окно, и тот, пробив собой стекло, вылетел на улицу и влепился в капот собственного лимузина. Я же двинулся на этих троих. В меня метнулись огненные сгустки, опалили мою одежду, но сам я не чувствовал жара: защита моя работала даже против огня.

Я был сосредоточен. На некоторое время ушла вся злость, мой разум оказался чист, я не думал о том, что творится вокруг и кто передо мной. Я был поглощён силой, что жила во мне собственной жизнью, и требовала только одного: уничтожать.

Правым хуком я отбросил парня в каменных доспехах. Остальные двое поставили перед собой огненные защитные полусферы, но я начал поочерёдно бить то в одного, то в другого. У первого защита исчезла после двух ударов, у второго — после трёх (кажется, оба они были на низких ступенях мастерства). Первый, упав на пол, в страхе пополз от меня подальше. А второго я схватил за шею и вышвырнул на улицу.

Я обернулся к первому. Парнишка выглядел напуганным.

— Стой! Успокойся, приятель, не делай глупостей, — я услышал позади себя голос. Обернулся. Тот парень, на котором прежде были каменный доспехи, поднялся с земли и убрал защиту. Он был щуплым и остроносым, — Может хватит? Ты же всех тут перебьёшь.

Я отвлёкся, и моя энергия схлынула. Слабость навалилась сильнее обычного. Я смотрел на парня непонимающим взглядом, только сейчас до меня начало доходить, что я делал всё это время. В ресторане царила полная разруха: были сломаны несколько стульев и столов, барная стойка, в которую угодил один из огненных сгустков, горела. На мне тлела одежда.

— Ты чего творишь? Хочешь со всей местной знатью поссориться? — спросил парень.

Григорий лежал возле своего лимузина, его окружили несколько парней и девушек из компании и двое слуг. Огневик, которого я выкинул, пытался подняться, ему помогали друзья. На меня все смотрели со страхом.

Я вытащил револьвер. Если Гришка ещё жив, я намеревался это срочно исправить.

— Михаил, скорее сюда! — крикнула Аграфена, что всё это время находилась рядом с Катрин.

Забыв обо всём, я бросился к дружиннице.

— Она жива, пульс прощупывается, — сказал Аграфена. — Нужно срочно врачевателя! Её ещё можно спасти.

Катрин лежала на асфальте без сознания, тело её было утыкано осколками, и один, длиной примерно в полпяди, торчал из головы. На это было больно смотреть.

— Ну так быстро в машину, чего ждёшь? — набросился я на Аграфену.

— Простите, господин, колесо спущено, мы не можем ехать, — виновато затараторила она.

— Дерьмо! — воскликнул я в сердцах. — Ну так найди извозчика!

Тут рядом оказался парень, который прежде меня пытался утихомирить.

— Давай в мою машину, — предложил он.

Мы с Аграфеной взяли Катрин и отнесли в большой тёмно-зелёный седан. Положили на заднее сиденье. Я велел Аграфене забрать Елизавету и возвращаться домой, а сам поехал вместе с парнем.

— Куда надо? — спросил тот.

Я назвал адрес.

— Может, в больницу?

— Некогда. У меня есть врачеватель.

— Ладно, как знаешь, — мы выехали со стоянки, и машина, выспустив клубы пара, рванула по ночной улице.

— Меня Яков зовут, — представился парень. — Яков Птахин.

— Михаил.

— Что ж, будем знакомы. Ты ведь тоже Птахин?

— Да.

— Роду служишь?

— Разумеется.

— А я нет. Сам по себе. Тут на набережной живу. Держу пару заведений. Эх, Гришка совсем распоясался, как главой рода стал. Давно пора было кому-то его приструнить, — помолчав некоторое время, Яков добавил. — А у тебя мощные чары. Никогда такого не видел. Как ты это делаешь?

В это время машина подъехала к моему дому.

— Помоги, — велел я вместо ответа.

Мы занесли Катрин в квартиру и положили на кровать в её комнате. Мои дружинники были уже здесь. Таня тоже вбежала навстречу.

— Сделай что-нибудь, — велел я Тане, — нельзя ей дать умереть.

— Но я не… — Таня была в ужасе. — Я не могу. У неё поражён мозг и… Это невозможно!

— Ты должна. Просто сделай, что можешь, — сухо сказал я и, велев всем выйти, тоже покинул комнату.

— Это твоя служанка? — спросил Яков, когда мы с ним спустились вниз.

— Она — мой друг, — ответил я коротко, — спасибо, что помог.

— Да брось. Свои же почти, — улыбнулся он. — А она красивая. Жаль будет, если погибнет.

— Если Катя умрёт, я Гришке голову оторву в буквальном смысле этого слова.

— Охотно верится. Честно говоря, я и так сомневаюсь, что он выкарабкается. Ты его неслабо приложил. А если он помрёт — кровная месть и всё такое… Так что лучше уйми свой пыл. И да, если твоя врачевательница будет не справляться, у меня тоже кое-какие знакомые есть. В общем, звони, если что, — он протянул мне свою визитку.

Я ещё раз сухо поблагодарил его и сунул визитку в карман. Всем мои мысли были только о Катрин, которая лежала там, на верху, продырявленная осколками.

Когда я вернулся, четыре дружинника угрюмо сидели на креслах возле входа в спальню. Гаврила стал расспрашивать меня, что случилось, и я рассказал.

— Вот сволочь! — выругался Гаврила. — На представителя старшей ветви руку посмел поднять! Ему не поздоровится. Когда Дмитрий Филиппович узнает…

— Уже не поздоровилось, — сказал я. — Ему точно реанимация потребуется, если он ещё жив. Ублюдок получил по заслугам.

Я заперся в кабинете. Ожидание казалось пыткой, и я места себе не находил: то вышагивал по комнате из угла в угол, то сидел за столом взявшись за голову. К горлу подкатывал ком, я буквально всей душой ненавидел Григория и всех этих отпрысков местной аристократии, что стояли и спокойно смотрели на происходящее. И ведь ни одна сволочь пальцем не пошевелила, чтоб остановить этого подонка. Наоборот, на меня все набросились, как свора дворовых собак. «Если б я мог, — думал я, — всем бы вам шеи посворачивал».

Звонок.

Я поднял трубку.

— Что у тебя происходит? — раздался гневный голос Дмитрия Филипповича. — Мне только что позвонила Ольга, сообщила, что её сын и один из отпрысков Воротынских попали в больницу. Ты что там творишь?

— Я всего лишь выполнял ваш приказ, — сказал я, борясь со злостью, что распирала меня, — пытался оградить вашу Елизавету от тлетворного влияния.

— Я не приказывал калечить боярских детей! Ты понимаешь, чем это грозит? И это в такое-то время!

— На меня было совершено нападение, — сказал я, — я защищался. Катрин сильно пострадала, и эти «дети» получили по заслугам.

— Ты хочешь сказать, что чуть не отправил на тот свет главу младшей ветви из-за того, что пострадала дружинница? Ты в своём уме?

— Вы меня не слушаете, — я старался говорить как можно спокойнее, — на меня напали, когда я выполнял ваш приказ. Мне, может, надо было другую щёку подставить? Я не понимаю.

— Я тебе говорил, что с умом действовать? Говорил! А ты устроил настоящий погром! Сгорел ресторан, пострадали двое знатных отпрысков. Мыслимо ли? Ты вообще хоть немного думаешь о репутации семьи? Или для тебя это — пустой звук?

И тут меня захлестнуло. Слова эти и гневный тон главы рода стали последней каплей.

— Репутация семьи? — усмехнулся я. — Какой, на хрен, семьи? Это ты себя называешь семьёй? Да вам всем насрать было на меня. Если б не мои способности, вы бы обо мне даже не вспомнили. Хороша семейка! Да если бы тайна не раскрывалась, я бы по гроб жизни в слугах бы ходил и пятки вам лизал. Разве нет? И после этого у тебя поворачивается язык говорить о семье? Люди за вас жизнь отдают, а вам насрать. Разумеется! Это же не член рода, это так — простолюдинка, которой вы внушили, что подохнуть за вас, мудаков — это величайшая честь на свете. Вот только мне не насрать. И за тех, кто мне дорог, я отплачу сполна. Понятно? И я ни капли не жалею, что поломал пару костей этим знатным утыркам, которых врачеватели через неделю опять на ноги поставят. И если понадобится, сломаю ещё.

— Ты, кажется, забываешь, с кем разговариваешь, — в голосе Дмитрия почувствовалось холодное бешенство. Будь он здесь, наверное, мне в голову точно прилетел бы булыжник.

— Да пошёл ты! — я бросил трубку, схватил телефон и швырнул об стену. Меня и так переполняли горе и ярость, а разговор этот только подлил масла в огонь.

Я сел на пол, прислонился к стене и попытался успокоиться. Постепенно ясность мысли стала возвращаться. Дмитрий говорил правду: и младшая ветвь, и Воротынские, которых я прежде знать не знал, после случившегося наверняка на меня всех собак спустят, а возможно, это даже коснётся всего рода. Глава рода, посланный мной куда подальше, тоже вряд ли это так просто оставит. В общем, в весёлом положении я оказался. И это, если не считать того, что Барятинские (и чёрт знает, кто ещё) жаждут моей смерти. А кто на моей стороне? Да никого.

Тут в кабинет вломился десятник.

— Михаил, быстрее сюда!

Мы влетели в комнату Катрин. Таня лежала на полу без сознания.

— Твою мать! — воскликнул я. — Этого ещё не хватало. Несите в мою комнату!

Я побежал в кабинет, поднял телефон. К счастью, он ещё работал. Достав визитку, я набрал номер Якова.

— Ты говорил, что знаешь врачевателей? — с ходу начал я. — Нужен срочно!

— А, Михаил, — узнал он меня. — Что, совсем всё плохо? Не волнуйся, сейчас вызвоню своего человека. Жди.

Вскоре приехал толстый господин с лысиной и густыми бровями. Это и был врачеватель. Я провёл его в комнату Катрин. Таня умудрилась вытащить осколок из головы дружинницы, и теперь над правым глазом зияла рваная рана. Врачеватель осмотрел её.

— Дела плохи, повреждён мозг, — констатировал он. — Вы же надеюсь, понимаете, что мы не всесильны. А случай это тяжёлый. Девушка сейчас в коме, и я не могу дать никакой гарантии, что она поправится. Головной мозг — штука сложная, не каждый врачеватель возьмётся за такое. Но я сделаю всё, что в моих силах.

Затем я отвёл его к Тане.

— Она — врачеватель, — объяснил я. — Упала в обморок.

— Зачем вы ей доверили лечить такие сложные травмы? — доктор посмотрел зрачки, проверил пульс девушки. — У неё какая степень?

Я пожал плечами:

— Ну как же так вы не знаете? А надо знать! Она очень молода для серьёзной степени. Ей нельзя такими вещами заниматься. Это опасно. Ладно. Ту я забираю в лечебницу, эта девушка пусть остаётся пока здесь. Дыхание и сердцебиение в норме. Если не очнётся через три часа, звоните, — он вручил мне свою визитку.

Катрин забрали, а я остался с Таней, проклиная себя за свою несообразительность. Я знал, какими усилиями порой Тане даётся врачевание, но даже не подумал, что сейчас она может не выдержать. Теперь я остался один. Обе девушки, которых я любил и которые для меня были самыми близкими людьми на всё белом свете, находились на грани жизни и смерти, а все родственники от меня отвернулись.

Целый час я сидел на кровати и смотрел на неподвижное лицо моей любимой, на котором застыло умиротворённое выражение. Я хотел сейчас только одного: чтоб она очнулась. Три часа — за это время Таня должна придти в себя. Меня клонило в сон, но я намеревался высидеть до конца.

Постучался Гаврила, я разрешил войти.

— Пришли люди Птахиных-Свириных, — сообщил он, — тебя требуют в поместье.

Отправить