Глава 7. Любовь неземная

Книга: Интимная Русь. Жизнь без Домостроя, грех, любовь и колдовство

Ранний ветерок взъерошил листья березы, дремлющей на краю крутояра, и умчался в предрассветье. Ангелы Божии одну за другой гасили звезды-свечи в небесной церкви.

Вот-вот раскроет Заря-Заряница двери горницы и выплывет на небосвод отдохнувшее за ночь ясно солнышко… В третий раз заголосили петухи, и с их побудным кличем стало оживать село.

Ахрим вздохнул: не пришла Аксинья проститься, не пришла проводить любимого в дорогу ратную. А ведь кажись, какая любовь промеж них была! Ахрим на миг зажмурился, вспоминая сладкие поцелуи да жаркий Аксиньин шепот: «Люблю, люблю…» Все, хватит! Сегодня он, воин Ахрим, с боярской дружиной выступает в поход: скликает князь спешно рать великую супротив ворогов поганых. Ахрим провел рукой по стволу березки:

— Прощай, сестрица березонька! Передай Аксиньюшке, что люблю я ее…

— Ахримушка!!!

От села во всю прыть бежала девушка. Ахрим бросился к ней навстречу, подхватил, крепко сжал в объятиях.

— Люблю, люблю тебя, сокол мой ясный, — шептала Аксинья. — Пуще жизни люблю…

Рекомендуем посмотреть.

Пензенская областная картинная галерея им. К. А. Савицкого

Стоп, стоп! Для начала поразительный факт: в Древней Руси вообще не признавались друг другу в любви. Только не падайте со стула! Нет, наши далекие предки не были сухими, заскорузлыми людьми, не знающими такого нежного чувства. Просто само это слово — «любовь» — означало вовсе не то, что мы сегодня под ним понимаем. Смотрите, как использовали его на Руси:

Отдалъ де онъ Терешка самъ по любви племянника своего пытать.

Или так:

…послаша ны… створити любовь съ самими цари, со всимь болярьствомъ и со всими людьми гречьскими на вся лета.

Что ж это за любовь-то такая странная?

Слово «любовь» впервые появляется в договоре 944 года, который князь Игорь заключил с Византией: «…и отсюда узнают в иных странах, какую любовь имеют между собой греки и русские». «Любовь» в этом договоре — это, что называется, ничего личного: просто дружба и согласие. Все дело в том, что в старославянском и древнерусском языках слово «любовь» прежде всего означало любовь к Богу, один из Его атрибутов: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим». Отсюда и любовь к ближнему, подразумевающая возвышенное чувство: любовь-сострадание, любовь-милосердие, любовь-дружбу, любовь-согласие, а вовсе не плотскую любовь. Например, «створи любовь, о[т]че, покажи ми путь». То есть во всех смыслах Любовь — с большой буквы «л». В Повести временных лет это слово встречается 47 раз, из них в 46 случаях речь идет о любви именно такого рода. Впрочем, один раз оно все же обозначает отношения между мужчиной и женщиной.

В этот единственный раз Повесть временных лет упоминает некий таинственный народ гилийцев, у которых женщины — настоящие феминистки, в привычном нам понимании: «…жены в них орють [пашут], зиждють храми и мужьская дела творять, но любы творять елико хощеть, не въздержаеми от мужий своихъ весьма, ли зазрятъ». То есть, взяв на себя исполнение мужских обязанностей, они лишили мужей права на контроль над ними и в полной мере отдаются велениям своей женской натуры (в понимании летописца): «…любы творять елико хощеть…» Впрочем, такие «любы» — это, скорее, крайне редкое исключение из правила.

«И если будете жить в любви друг к другу, Бог будет с вами и покорит вам врагов ваших», — это уже завещание Ярослава Мудрого. Своих сыновей он призывает друг друга любить, опять же, возвышенно. Именно в таком контексте — без всякого намека на эротику — и применяли слово «любовь» на Руси.

Не было на Руси также и любовной литературы вроде легенды о Тристане и Изольде. Да и отношений интимных тоже не должно было быть: у образцовых супругов из русской литературы «брак… да будет честен и ложе непорочно», «в браке целомудренно жили, помышляя о своем спасении… Плоти своей не угождали, соблюдая тело свое после брака непричастным греху». Как пишет историк Николай Костомаров (1817–1885), «безбрачная жизнь признавалась самой церковью выше брачной и семейной». Неудивительно, что о женщинах в древнерусской литературе писали будто бы женоненавистники, считавшие их источником и главными виновницами всех грехов. Вот «Слово Даниила Заточника» XIII века: «злая жена» — это «приют ненадежный, бесчинница бесовская. <…> В миру — мятеж, ослепление уму, источник всякой злобы; в церкви — таможня бесовская: греху — пособница, спасению — преграда». И даже в русских былинах женщины, как правило, коварные предательницы, отвлекающие богатырей от защиты Родины. Ну а если богатырь все ж встретил женщину, например поляницу, то на счастливый финал в их отношениях надежды немного. Никаких там «женились, жили счастливо» и так далее.

Лишь в XVI веке, во времена Ивана Грозного, появляется первое русское произведение, посвященное взаимоотношениям мужчины и женщины, — «Повесть о Петре и Февронии». Подробности их весьма необычного знакомства мы расскажем в , здесь же важно заметить, что Петр и Феврония — это вовсе не русские Тристан и Изольда, и в их случае о любви, а уж тем более о любви телесной и речи быть не может!

Все это даже привело некоторых исследователей к весьма неутешительным выводам по поводу славян: те, кто создавал русскую средневековую литературу, под любовью понимали «гамму эмоций, которая была синонимична привязанности, благосклонности, миру, согласию», причем не между супругами, а между родственниками вообще. Никакого «чувственного оттенка» к ней не примешивалось, поскольку духовное преобладало над плотским. И такое положение дел сохранялось «не только в раннее Новое время, но и несколько столетий спустя».

Но ведь что-то чувственное между мужчиной и женщиной все же было? Не может, чтобы на протяжении тысячелетий наши предки оставались этакими лишенными чувств роботами, способными лишь выполнять программу «Плодитесь и размножайтесь»?

Назад: Часть 3. Любовь и страсть

Дальше: Глава 8. Любовь жалейная