Святых всегда следует считать виновными, пока не будет доказана их невиновность, но тесты, которые должны применяться к ним, конечно, не одинаковы во всех случаях.

В случае с Ганди хочется задать следующие вопросы: в какой степени Ганди был движим тщеславием – сознанием себя скромным, нагим стариком, сидящим на молитвенном коврике и сотрясающим империи одной лишь духовной силой, – и насколько он скомпрометировал свои собственные принципы, вступив в политику, которая по своей природе неотделима от принуждения и мошенничества?

Чтобы дать определенный ответ, нужно было бы очень подробно изучить деяния и сочинения Ганди, поскольку вся его жизнь была своего рода паломничеством, в котором каждое действие имело значение. Но его неполная автобиография, оканчивающаяся в двадцатых годах прошлого века, является веским доказательством в его пользу, тем более что она охватывает то, что он назвал бы невозрожденной частью свой жизни, и напоминает, что под личиной святого или почти святого был очень проницательный, способный человек, который мог бы, если бы захотел, иметь блестящий успех в качестве адвоката, администратора или, возможно, даже бизнесмена.

Я помню, как читал первые главы автобиографии Ганди на плохо отпечатанных страницах какой-то индийской газеты. Они произвели на меня хорошее впечатление, но сам Ганди в то время не произвел. То, что с ним ассоциировалось, – домотканое полотно, «душевные силы» и вегетарианство – было непривлекательным, и его средневековая программа была явно нежизнеспособна в отсталой, голодающей, перенаселенной стране. Также было очевидно, что британцы использовали его или думали, что используют. Строго говоря, как националист, он был врагом, но поскольку в каждом кризисе он прилагал все усилия, чтобы предотвратить насилие – что, с британской точки зрения, означало предотвращение любых эффективных действий, – его можно было считать «нашим человеком». Позиция индийских миллионеров была аналогичной. Ганди призвал их к покаянию, и, естественно, они предпочли его социалистам и коммунистам, которые, будь у них шанс, действительно отобрали бы у них деньги.

Насколько надежны такие расчеты в долгосрочной перспективе, сомнительно; как говорит сам Ганди, «в конце концов обманщики обманывают только самих себя»; но во всяком случае мягкость, с которой с ним почти всегда обращались, отчасти объяснялась ощущением, что он полезен.

Никто никогда не предполагал, что он был коррумпирован или амбициозен каким-либо вульгарным образом или что все, что он делал, было вызвано страхом или злым умыслом. Некоторые из его достоинств остались почти незамеченными. Например, даже из автобиографии видно, что его природная храбрость была весьма выдающейся: сама его смерть была позднейшей иллюстрацией этого, ибо общественный человек, придавший хоть какое-то значение собственной жизни, был бы лучше защищен.

Кроме того, он, по-видимому, был совершенно свободен от той маниакальной подозрительности, которая, как справедливо говорит Э.М. Форстер в «Поездке в Индию», является индийским пороком, как лицемерие – британским пороком. Хотя он, без сомнения, был достаточно проницателен в обнаружении нечестности, он, кажется, везде, где это было возможно, верил, что другие люди действуют добросовестно и имеют лучший характер, благодаря чему к ним можно приблизиться. И хотя он происходил из бедной мещанской семьи, довольно неблагополучно начал жизнь и, вероятно, имел невзрачную наружность, он не страдал ни завистью, ни чувством неполноценности. Ощущение неполноценности от цвета кожи, когда он впервые столкнулся с этим в наихудшей форме в Южной Африке, кажется, скорее изумило его. Даже когда он вел то, что фактически было войной цветных, он не думал о людях с точки зрения расы или статуса. Губернатор провинции, хлопковый миллионер, полуголодный дравидийский кули, британский рядовой – все они были в равной степени людьми, и к ним нужно было относиться одинаково.

В последние годы стало модным говорить о Ганди так, как будто он не только симпатизировал западному левому движению, но даже был его неотъемлемой частью. Анархисты и пацифисты, в частности, объявили его своим, заметив только, что он был противником централизма и государственного насилия, и игнорируя потустороннюю, антигуманистическую направленность его доктрин. Но, я думаю, следует понимать, что учение Ганди нельзя согласовывать с верой в то, что человек есть мера всех вещей, и что наша задача состоит в том, чтобы сделать жизнь достойной на этой земле, единственной земле, которая у нас есть. Они имеют смысл только в предположении, что Бог существует и что мир твердых объектов – это иллюзия, от которой нужно убежать.

Стоит рассмотреть ограничения, которые Ганди наложил на себя и которые – хотя он мог не настаивать на том, чтобы каждый из его последователей соблюдал каждую деталь, – он считал необходимыми, если кто-то хотел служить Богу или человечеству. Прежде всего не есть мяса и, по возможности, никакой животной пищи в любой форме. (Сам Ганди ради своего здоровья был вынужден пойти на компромисс в отношении молока, но, кажется, чувствовал, что это отступничество.) Никакого алкоголя или табака, никаких специй или приправ, даже растительного происхождения, поскольку пища должна быть не самоцелью, а исключительно средством, чтобы сохранить свои силы.

Во-вторых, по возможности, никаких половых контактов. Если половой акт должен иметь место, то он должен быть с единственной целью зачатия детей и, по-видимому, через большие промежутки времени. Сам Ганди дал обет брамахчарьи, что означает не только полное целомудрие, но и устранение полового влечения. Этого состояния, по-видимому, трудно достичь без специальной диеты и частого голодания. Одна из опасностей употребления молока как раз и заключается в том, что оно может вызвать сексуальное желание.

И наконец, – это главное – для искателя добра не должно быть ни близких дружеских отношений, ни какой бы то ни было исключительной любви. Близкая дружба, говорит Ганди, опасна, потому что «друзья реагируют друг на друга», и из-за верности другу можно совершить дурной проступок. Это бесспорно верно. Более того, если кто-то хочет любить Бога или человечество в целом, он не может отдавать предпочтение какому-либо отдельному человеку. Это снова верно, и это отмечает точку, в которой гуманистическая и религиозная установки перестают быть совместимыми. Для обычного человека любовь ничего не значит, если она не означает любить одних людей больше, чем других. Автобиография оставляет неясным, вел ли себя Ганди невнимательно по отношению к своей жене и детям, но, во всяком случае, становится ясно, что в трех случаях он был готов позволить своей жене или ребенку умереть, но не давать животную пищу, прописанную врачом. Это правда, что Ганди всегда давал больному выбор остаться в живых ценой совершения греха: тем не менее если решение было исключительно его собственным, он запретил бы животную пищу, каковы бы ни были риски. Должен быть, говорит он, какой-то предел тому, что мы будем делать, чтобы остаться в живых, и этот предел находится по эту сторону куриного бульона.

Такое отношение, возможно, благородно, но в том смысле, который, как мне кажется, придало бы этому слову большинство людей, оно бесчеловечно. Суть человека в том, чтобы не стремиться к совершенству, в том, чтобы ради верности иногда идти на грехи, в том, чтобы не доводить аскетизм до такой степени, что это делает невозможным дружеское общение, и в том, чтобы быть готовым в конец быть побежденным и разбитым жизнью, что является неизбежной ценой привязанности к другим человеческим индивидуумам.

Несомненно, святой должен избегать алкоголя, табака и т. д., но святости также должны избегать и люди. В наш век йогов слишком легко принять, что «непривязанность» не только лучше, чем полное принятие земной жизни, но и что обычный человек отвергает ее только потому, что она слишком трудна: другими словами, что средний человек – неудавшийся святой. Сомнительно, правда ли это. Многие люди искренне не желают быть святыми, и вполне вероятно, что некоторые из тех, кто достигает или стремится стать святыми, никогда не испытывали большого искушения стать людьми.

Если бы можно было проследить «непривязанность» до психологических корней, то, я полагаю, можно было бы обнаружить, что основным мотивом «непривязанности» является желание убежать от боли жизни и прежде всего, от любви которая, сексуальная или непривязанная, – это тяжелая работа.

Но здесь нет необходимости спорить о том, что «выше» – потусторонний или гуманистический идеал. Дело в том, что они несовместимы. Нужно выбирать между Богом и Человеком, и все «радикалы» и «прогрессисты», от самого мягкого либерала до самого крайнего анархиста, фактически выбрали человека.

Однако пацифизм Ганди можно до некоторой степени отделить от других его учений. Его мотив был религиозным, но он также утверждал, что это была определенная техника, метод, способный дать желаемые политические результаты. Позиция Ганди отличалась от позиции большинства западных пацифистов. Сатьяграха, впервые возникшая в Южной Африке, была своего рода ненасильственной войной, способом победить врага, не причиняя ему вреда, не чувствуя и не вызывая ненависти. Это влекло за собой такие вещи, как гражданское неповиновение, забастовки, лежание под железнодорожными поездами, вынесение полицейских обвинений, не убегая и не нанося ответных ударов, и тому подобное. Ганди возражал против «пассивного сопротивления» как перевода Сатьярграхи: на гуджарати, кажется, это слово означает «твердость в истине».

В первые годы своей жизни Ганди служил носильщиком на британской стороне во время англо-бурской войны и был готов сделать то же самое снова в войне 1914–1918 годов. Даже после того, как он полностью отказался от насилия, он был достаточно честен, чтобы понять, что на войне обычно необходимо принимать чью-либо сторону. Он не стал – да и не мог, поскольку вся его политическая жизнь была сосредоточена вокруг борьбы за национальную независимость, – вести бесплодную и нечестную линию, притворяясь, что во всякой войне обе стороны совершенно одинаковы и не имеет значения, кто победит.

Он также не специализировался, как большинство западных пацифистов, на уклонении от неудобных вопросов. В связи со Второй мировой войной был один вопрос, на который каждый пацифист был обязан ответить: «А как же евреи? Готовы ли вы увидеть их истребление? Если нет, то как вы предлагаете спасти их, не прибегая к войне?» Должен сказать, что я никогда не слышал ни от одного западного пацифиста честного ответа на этот вопрос, хотя слышал много отговорок, обычно типа «ты другой». Но так случилось, что Ганди задали в чем-то похожий вопрос в 1938 году, и его ответ записан в книге Луи Фишера «Ганди и Сталин». По мнению Ганди, немецкие евреи должны были совершить коллективное самоубийство, которое «пробудило бы мир и народ Германии против насилия Гитлера». После войны он оправдывался: евреев и так убивали, а можно было бы умереть со смыслом. Создается впечатление, что такое отношение ошеломило даже такого горячего поклонника, как г-н Фишер, но Ганди просто был честен. Если вы не готовы отнять жизнь, вы часто должны быть готовы к тому, что жизни будут потеряны каким-то другим образом. Когда в 1942 году он призывал к ненасильственному сопротивлению японскому вторжению, он был готов признать, что это может стоить нескольких миллионов жизней.

В то же время есть основания думать, что Ганди, родившийся все-таки в 1869 г., не понимал природы тоталитаризма. Он верил в «пробуждение мира», что возможно только в том случае, если мир получит возможность услышать, что вы делаете. Трудно понять, как методы Ганди могут быть применены в стране, где противники режима исчезают посреди ночи и о них больше ничего не слышно. Без свободы печати и права собраний невозможно не только апеллировать к постороннему мнению, но и вызвать массовое движение или даже сообщить противнику о своих намерениях. Есть ли сейчас Ганди в России? И если есть, как узнать, чего он добивается? Русские массы могли бы заниматься гражданским неповиновением только в том случае, если бы одна и та же мысль пришла в голову всем им одновременно.

Но допустим, что ненасильственное сопротивление может быть эффективным против собственного правительства или против оккупирующей державы: даже в этом случае как можно применить его на практике на международном уровне? Различные противоречивые заявления Ганди о войне, кажется, показывают, что он чувствовал трудности этого. Применительно к внешней политике пацифизм либо перестает быть пацифизмом, либо становится умиротворением.

Кроме того, необходимо серьезно подвергнуть сомнению предположение, которое так хорошо служило Ганди в общении с отдельными людьми, что все люди в здравом уме более или менее доступны и ответят на щедрый жест. Тогда возникает вопрос: кто в здравом уме? Был ли Гитлер в здравом уме? И разве не может одна культура быть безумной по меркам другой? И насколько можно судить о чувствах целых народов, есть ли явная связь между щедрым поступком и дружеским ответом? Является ли благодарность фактором международной политики?

Эти и родственные им вопросы требуют обсуждения, и требуют срочного обсуждения, в те немногие годы, что, возможно, остались нам до того, как кто-нибудь нажмет на кнопку и ракеты полетят.

Ганди многого не понимал, но не боялся сказать или подумать. Я никогда не испытывал особой симпатии к Ганди, но я не уверен, что как политический мыслитель он был в основном неправ, и не верю, что его жизнь была неудачной.

Можно испытывать, как и я, своего рода эстетическое отвращение к Ганди, можно отвергать заявления о святости, сделанные от его имени (кстати, сам он никогда не делал таких заявлений), можно также отвергать святость как идеал; но если рассматривать его просто как политика по сравнению с другими ведущими политическими деятелями нашего времени, какую чистую память он сумел оставить о себе!