Сколько их тут, в зале? Не сосчитать. Алиса прикидывает: человек сто. Может, чуть меньше. Одни мужчины. Почти все молодые и в тогах. Они сидят полукругом и внимательно слушают учителя. Одни записывают, другие – нет.

Алиса с Кенгуру, притаившись, сидят в глубине, у самого входа. Внимательные, серьезные лица впечатляют Алису. Похоже, происходит что-то важное.

– В античной Греции уже были университеты? – спрашивает Алиса тихо.

– Да, – шепчет Кенгуру. – Платон первым основал свою школу, которую назвал Академией. И сегодня многие научные заведения называются “академиями” в память о той самой. Это не совсем университет в привычном нам понимании: все учащиеся живут прямо там, и по очень строгим внутренним правилам. После смерти Платона Академия проработала еще много столетий.

– Столетий?

– Да, Алиса, веков! Платон умер в триста сорок седьмом году до нашей эры, а четыреста лет спустя, когда только образовывалась Римская империя, его Академия продолжала работать. Потом на какое-то время закрылась, но открылась снова, просуществовав до самого Средневековья. Платоновская Академия почти тысячелетие передавала его идеи и философию!

– Впечатляет!

– И знаешь, где мы сейчас? – продолжает Ведока вполголоса.

– Нет, Фея привела меня сюда, ничего не объяснив – кроме того, что ты придешь и все расскажешь.

– Мы в Лицее.

– Вроде того, который я сейчас заканчиваю?

– Не совсем, но название то же. Это открытая школа, которую основал ученик Платона, Аристотель. В память об этом Лицее, или Ликее, и называются известные тебе школы. Аристотель хотел создать собственную школу, потому что был не согласен с Платоном.

– Насчет чего?

– Насчет идей, конечно. Помнишь, Платон утверждал, что идеи существуют сами по себе, независимо от нас? Он считал, что они находятся в другом мире, вечном и неизменном. И чтобы их созерцать, то есть чтобы узнать истину, нужно отвернуться от реальности, которая у нас перед глазами, и устремить свой ум к Идеям. Помнишь?

– Прекрасно помню! Я все время об этом думала, до того оно сразу и странно, и любопытно.

– Ну так вот, Аристотель не согласен со своим учителем Платоном! Он считает, что идеи – не в отдельном мире. Они на земле, в тех вещах, которые мы наблюдаем, в самой их материи, в структуре живых тел, но также и в устройстве нашего ума, в том, как мы строим фразы и целые общества. И мы можем извлечь идеи из мира, если наблюдать определенным образом.

– Все, тихо! Урок начинается!

Алиса вставляет наушники-переводчики, чтобы слушать Аристотеля. Он говорит о дружбе и сразу подчеркивает, что это важнейшее условие для существования. “Никто не выберет жизнь без друзей”.

“Хорошо сказано! Вот эта мысль мне правда откликается!” – думает Алиса. Она вспоминает своих друзей. Без них жизнь была бы совсем не той.

Алиса слушает дальше. Аристотель продолжает лекцию (борода у него седая, голова лысая, речь неспешная). Он объясняет, что дружба состоит в том, чтобы желать блага тем, к кому мы испытываем это чувство, и радоваться всему положительному, что с ними случается. И прибавляет, что от друзей мы ждем доброжелательности. Поэтому невозможно испытывать дружбу к предмету. Когда мы “любим” какой-то предмет одежды, мы не желаем ему блага и не ожидаем того же от него.

“Как точно! Хотя мне ничего такого в голову не приходило”, – думает Алиса. Она внимательно следит за ходом мысли лектора, который все усложняется. Аристотель пытается понять, что делает дружбу крепче или слабее, краткой или долгой. Как из всех вариантов дружбы выделить самые прочные? Существуют ли конкретные условия, которые бы гарантировали, что мы не разругаемся, никогда не разойдемся?

Все затаили дыхание. Учитель сперва рассматривает дружбу вокруг общего интереса, когда мы вместе работаем и нас связывает общее занятие, общее дело, тем самым по-товарищески сближая. “Это не самая устойчивая дружба”, – объясняет он. Действительно, если обстоятельства изменятся, дела пойдут плохо, интересы разойдутся, то и связь ослабнет.

Он разбирает другой вид дружбы – когда она рождается из совместных удовольствий. Мы любим одно и то же, у нас схожий вкус, схожие занятия… На почве общих удовольствий завязывается дружба. Стоит измениться вкусам или притупиться наслаждениям, дружба тут же поблекнет или растает.

Так в чем же тогда суть настоящей, крепкой и долгой дружбы? Вот что хочет определить Аристотель, отбросив дружбу поверхностную. Алиса заворожена. Она прижимает наушники пальцами, чтобы все уловить, не упустить ни слова из его размышлений об идее дружбы.

Аристотель возвращается к мысли, что в настоящей дружбе каждый желает другому блага, вне зависимости от собственной выгоды или удовольствия. Для этого нужно, чтобы друзья знали друг друга и доверяли друг другу. Такая дружба возникает не сразу, она долго строится. Но, установившись однажды, больше не меняется, потому что не зависит от внешних обстоятельств. Она основывается на том, кем сам по себе является каждый из друзей, на лучшем, что в них есть. И то, что один любит в другом, – это не выгода, не удовольствие, но сама его личность!

– Это было сильно! – шепчет Алиса Кенгуру.

– Ты найдешь эти рассуждения в труде Аристотеля под названием “Никомахова этика”, книга восьмая.

– Хорошо, взгляну потом. Сейчас не до карточек…

Алисе досадно. Она хочет разделить с Кенгуру свой восторг, а этот болван в ответ выдает справки. Ну что за непонятливое животное!

Кенгуру смотрит в сторону, явно задетый. Глаза почти закрыты, уши поникли – у кенгуру это верный признак тихого гнева. По крайней мере, у кенгуру из Страны Идей. “Про других не знаю, – думает Алиса, – с другими кенгуру я недостаточно знакома, чтобы делать выводы. Но с ним ясно: он недоволен. Я так плохо себя повела?” Она покашливает, ерзает и наконец протягивает Кенгуру руку.

– Он так прекрасно сказал насчет дружбы, – шепчет Алиса. – Мне бы хотелось, чтобы мы с тобой тоже стали друзьями.

Кенгуру поднимает одно ухо и приоткрывает глаза. “Хороший знак”, – думает Алиса.

– Друзьями насколько? – растроганно шепчет огромный зверь.

– Друзьями… насовсем, – отвечает Алиса.

– И вместе станем лучшими? – спрашивает Ведока со слезами в голосе (про крокодиловы слезы Алиса слышала, а про кенгуровьи – нет).

– Да, конечно! – говорит она, обхватив его за шею.

И тут же чувствует плечами пару больших теплых лап, а щекой – мокрый поцелуйчик.

– Знаешь, – объясняет Кенгуру, – мои карточки, они ведь не для того, чтобы надоедать тебе, а чтобы помочь! Я просто хочу, чтобы тебе было проще понять Страну Идей. А Аристотель в ее истории – это нечто!

– Ну так расскажи мне лучше, чем номера страниц называть!

Алиса не знает наверняка, как кенгуру улыбаются, однако то, что она сейчас видит, должно быть похоже на улыбку.

– Пойдем отсюда, сядем под деревом вон в том скверике и поговорим спокойно, – предлагает он.

Устроившись, Кенгуру поначалу сидит неподвижно, сосредоточенно склонив голову. Те, кому не доводилось наблюдать сидящего под фиговым деревом Кенгуру-библиотекаря, который пытается придумать, как объяснить всю значимость Аристотеля почти ничего не знающей о философии юной девушке, едва ли смогут представить выражение, появившееся на его морде от ответственности и усилий. С минуту Ведока чешет передними лапами подбородок, что помогает ему собраться с мыслями, и наконец заговаривает:

– Аристотель изобрел естественные науки. Он этим не ограничивался – ты сама заметила, когда слушала его речи о дружбе, – но так ты быстрее поймешь, чем он выделяется среди прочих философов. Он думает о самых разных вещах, хочет узнать все, что только можно узнать, придумывает естественные науки, изучает растения, живые организмы, зверей.

Он усердствует в этом, тщательно наблюдая за всем вокруг. Рыбаки приносят ему незнакомую или странную рыбу, которая попалась в их сети, он изучает ее анатомию. Его занимают органы разных животных, то, как они передвигаются, переваривают пищу, размножаются. Он пытается искать различия и понять логику их внутреннего устройства, несходства в повадках.

Алиса задумывается. Она, пожалуй, рада, что наконец-то в этой Стране Идей встретился кто-то, кому интересны животные, растения и сама Земля.

– Этот Аристотель больше похож на ученого, чем на философа! – говорит она.

– Ты права, – соглашается Ведока. – Но не забывай о том, что Фея Возражения объясняла тебе перед встречей с Сократом: в те времена науку еще не отличали от мудрости, по-гречески это вообще один термин. Знание включало в себя и черты науки, и нравственное преображение. Узнавать что-то истинное подразумевало…

– Меня вот скорее привлекает то, – перебивает Алиса, – что он старается побольше узнать об окружающей среде, о живых существах, с которыми мы делим Землю.

– Понимаю, почему в тебе это откликается больше, чем платоновское Небо Идей! Но суть не в том, что Платона увлекают вечные Идеи, а Аристотеля – рыбий пищевод. Не спеши думать, будто первый – чистый теоретик, занимающийся лишь абстракциями, а второй – внимательный наблюдатель за действительностью. Главное в том, как по-разному они объясняют существование идей. Как идеи возникают, какую играют роль – здесь взгляды у них разнятся. Это я и хотел тебе продемонстрировать, чтобы было понятно, почему между Платоном и Аристотелем не просто несогласие двух мыслителей, но постоянное, до сих пор живое напряжение противоположных подходов к идеям.

– Как-то сложно все это звучит, дорогой Кенгуру!

– Не волнуйся, Алиса, все не так трудно! Сейчас я покажу нагляднее.

Очередной вихрь переносит их в новое место. Туман рассеивается, и Алиса видит перед собой высокую расписанную стену – они с Кенгуру в огромном, как будто знакомом зале. Величественное убранство, фреска в характерном стиле – все это Алиса где-то видела…

– “Афинскую школу” знаешь?

– Это то, на что мы смотрим?

– Да, мы в Ватикане, а перед нами шедевр примерно 1510 года. Рафаэль изобразил здесь всю античную философию, объединив в одной фреске пару десятков живших в разное время мыслителей. С Сократом ты уже знакома, с Диогеном скоро встретишься, ну и здесь много кого еще. В самом центре, в красном, с длинными седыми волосами, – это Платон, рядом с ним Аристотель, он моложе, с бородой и в синем. У каждого в руке по книге.

– Ну и что с того?

– Так вот, вся суть – в одной детали. Взгляни: Платон поднял руку вертикально вверх и показывает пальцем на небо. Аристотель, наоборот, вытянул руку горизонтально, параллельно полу.

– Ну и что с того?

– Еще минуту, Алиса, прошу! Разница в позах символизирует различия в подходе к идеям. Для Платона, как ты уже поняла, они находятся за пределами мира и образуют изначальную действительность. Идеи существуют сами по себе, вечно, и выступают прототипами, дающими форму вещам, которые мы ошибочно называем “настоящими”. А действительно “настоящие” для Платона – лишь Идеи. Получается, быть философом – значит отвернуться от мира, который представляет собой одну видимость, постоянную переменчивость, иллюзорность, и обратить взгляд на Идеи, на вечное и незыблемое. Вот что значит поднятый вверх палец.

– А ладонь Аристотеля?

– Она указывает, что идеи обитают скорее на земле, чем на небе. И не в каком-то параллельном, неземном мире. Напротив, они перемешаны с вещами, телами, материей. Это неотделимые от действительной материи формы, в которых она воплощена.

Одно из ключевых изречений Аристотеля – о том, что не существует формы без материи и материи без формы. Иными словами, идеи, которые есть у нас в голове, помогают придавать вещам нужную форму. Например, у меня есть представление о кошке, и я могу лепить из пластилина, глины или строгать из дерева статуэтку кошки, ориентируясь на свое представление. Но это работает в обе стороны: если внимательно рассматривать вещи или повстречавшихся нам существ, это изменит и наши собственные представления.

– Если я не запуталась, дорогой Кенгуру, то для Аристотеля идеи создаются?

– В яблочко, Алиса! В том-то и все их различие с Платоном, который был его учителем и которому Аристотель противоречит. Для Платона идеи существуют сами по себе. И путь его, как ты помнишь по пещере, состоит в том, чтобы вывести нас из мира заблуждений и обратить наш ум на созерцание Идей. Аристотель же не согласен, он считает, что без нас идеи не существуют. На его взгляд, весь необходимый набор инструментов у нас в голове: память, чтобы запоминать, логика, чтобы сравнивать и делать вывод, и речь, чтобы формулировать и выражать свои мысли. Пользуясь всем этим, мы можем исследовать наши представления, наводя в идеях порядок. Некоторые мы выкинем, другие укрепятся. И даже новые можем придумать.

– Замечательное объяснение, чудесный мой Кенгуру, но что все это дает? Слишком уж абстрактно!

– Терпение, Алиса. Вопреки тому, что ты думаешь, последствия от такого противопоставления огромны и весьма конкретны!

– Ну же, Гуру, дальше, Гуру… – забавляется Алиса, напевая и улыбаясь, тогда как верный Кенг старательно и невозмутимо продолжает:

– Понимать, что справедливо, а что нет, на твой взгляд, важно?

– Конечно, ты еще спрашиваешь! – восклицает Алиса.

– Тогда смотри. Если думать как Платон, то идею справедливости ты будешь искать на Небе Идей. И эту единственную и неизменную идею остается лишь внедрить в наше общество, в устройство судов, в человеческие взаимоотношения. Но если думать как Аристотель, тебе нужно будет сравнить разные определения справедливости. Например, если на полдник все дети получают кусок пирога, то не получившие по праву скажут, что это несправедливо. С ними обошлись не так, как со всеми, хотя следовало бы. Принцип справедливости в таком случае: один ребенок – один кусок. Это называется справедливостью, основанной на равенстве. Со всеми обходятся одинаково.

Теперь представь, что мы будем распределять пирог по другому принципу. Получат его только те, кто выучил уроки или убрал комнату. Те, кто все это сделал, посчитают, что получили пирог по справедливости, а если его вдруг дадут и тому, кто ничего из требуемого не сделал, это покажется нечестным. На сей раз обойтись со всеми детьми одинаково окажется несправедливым! Теперь критерий в заслугах и соответственных поощрениях и наказаниях. Это называется распределительной справедливостью. С каждым обходятся по его поступкам.

– Получается, справедливость может меняться?

– Скорее, есть не одна-единственная незыблемая идея справедливости, а различные ее определения, зависящие от конкретных обстоятельств. И это в учении Аристотеля самое интересное: забота о частном, конкретном и чуткость к различиям в ситуациях. Ты и сама это заметила, только когда слушала его лекцию о дружбе. Он не исходит из какой-то одной идеи и не заканчивает однозначным определением. Он старается выделить разные формы дружбы, ранжировать их, найти, что в них общего. Всячески пытается выделить самую крепкую, самую долговечную дружбу, но не отвергает и прочие, более слабые ее формы.

– И так он делает со всем?

– Да, со всем, что может узнать и изучить, и как только возникает новый вопрос, Аристотель первым делом составляет список примеров из действительности, сравнивая их между собой. Так же он подходит и к политическому строю. Он не выносит вердикт, какой строй идеален, не описывает, подобно Платону, совершенный Город-государство. Он, наоборот, рассматривает, как устроено общество в разных странах. Один человек управляет всем, и никто не контролирует его абсолютную власть, такой режим называется “тирания”. Несколько людей из элиты правят вместе, что называется “олигархия”. В древнегреческом слово “архэ” означает начало, силу, основу власти. А “олигои” – “немногие”. Так что олиг-архия – это политическая система, при которой власть принадлежит небольшому числу людей, которые ее и осуществляют. Тогда как монархия (“один” – это “монос”) означает режим, при котором всем распоряжается единственный человек, будь то король, который становится главой государства по наследству, или тиран, который захватывает власть хитростью и силой.

– А демократия?

– Этот термин означает “власть народа”. Над гражданами нет начальников, кроме них самих. Все равны и правят вместе, принимая решения большинством голосов, после дебатов. Грекам такая система хорошо знакома, особенно афинянам – они отточили ее до блеска.

– Вот она мне нравится! – перебивает Алиса.

– Понимаю, ты симпатизируешь демократии. Но тебе следует иметь в виду, что в античных Афинах она совсем не такая, как у нас. Поскольку граждан всего несколько тысяч, они могут собираться, обсуждать и принимать все решения о жизни полиса прямым голосованием. В современных демократиях с многомилионным населением такое невозможно. Нам приходится избирать представителей, что поднимает новые вопросы…

– Почему афинян было так мало?

– Потому что их государство довольно небольшое, едва выходит за пределы самих Афин, где было тогда гораздо меньше жителей, чем сейчас. А еще потому, что гражданами были только свободные мужчины. Все женщины и рабы были исключены из политической жизни. Голосуют и принимают решения лишь мужчины!

– Но почему?

– Это времена патриархата. Ум, логика, власть – все это приписывалось лишь мужчинам. Женщины же, за редким исключением, занимаются лишь стряпней, детьми, домом. И не имеют голоса в политических вопросах.

– И твой дружок Аристотель считает, что это нормально?

– Абсолютно! Видишь ли, философы, даже самые незаурядные, не всегда могут перепрыгнуть через господствующие в их время идеи. Великий Аристотель, которого позже назовут “Великим учителем сведущих”, наговорил и много глупостей, на наш взгляд, потому что видел мир сквозь призму своей эпохи. Он доходит до того, что утверждает, будто единственные “нормальные” люди – это мужчины. А женщины – что-то вроде чудовищ, искаженных самцов!

– Ха, с этим старым женоненавистником мы точно не подружимся! – гневно восклицает Алиса.

– Понимаю… – говорит Кенгуру печально, – понимаю. Такие заявления тебя шокируют. Но отвергать всего Аристотеля из-за его предрассудков было бы неосмотрительно. У всех философов ты найдешь и интересные идеи, и те, которые тебя разозлят. Нужно научиться отделять их, а не отвергать или принимать все скопом.

– И что я должна взять от этого господина, который считает женщин низшими существами?

– Его подход, состоящий в том, чтобы расчленять идеи на отдельные элементы, находить в вещах общность форм и отличительные черты. Разводить понятия и обозначающие их слова, уточнять различия до нюансов, чтобы действовать рассудительнее и прозорливее, – вот что стоит сохранить. Меняя свои представления, меняешь и жизнь.

– Надо бы тебе изменить представления Аристотеля о женщинах… это бы изменило его жизнь!

– Ему уже слишком поздно. Но главное – это мыслительный подход, а не содержание мыслей. Можно отринуть ложные идеи и предрассудки. Но важно взять на заметку сам метод!

– Ясно-понятно, дорогой Кенг! Подход забираем. И, когда потребуется, пустим в дело… Не знаю, правда, куда его деть – карманов нет. Может, похранишь пока в своей сумке, Кенг?

Морда его расплывается в деликатной улыбке, так что видны не слишком симпатичные зубы. Но пусть каждый представит Ведоку по своему усмотрению. Ведь разве опишешь в точности ученого кенгуру, увлеченного Аристотелем, особенно когда он краснеет?