Всякий город, всякое место на Земле, всякий остров или самая середина любого континента, все пространства, людные и пустынные, жаркие или заснеженные… Все имеют свой неповторимый воздух, наполненный запахами… Своими, настоящими, реальными, неповторимыми.

И только в родном городе воздух другой… Он наполнен воспоминаниями, в нём живут запахи, которых уже нет… Приезжий их не услышит. Для приезжего твой родной город пахнет тем, чем пахнет в действительности. Так, как для тебя пахнут все остальные города и места на свете.

Воздух у моря когда-то был только жарким и влажным, крымским или сочинским. Летний приморский воздух. В нём стоял густой запах рынка, замешанный на помидорах, рыбе, чесноке, абрикосах, дыме от шашлыков, зелени, пота, жареных семечек и чего-то и чего-то ещё… Море пахло вонью выброшенных на берег водорослей и медуз с порывами свежести и прохлады, арбузом, талым мороженым, пирожками от бродивших по пляжу лоточников, пивом от мужиков, горячим песком или галькой и чем-то мерзким в кабинках для переодевания…

Через годы приморский воздух стал средиземноморским или ещё более далёким. Он стал холодным и колючим, как минеральная вода с газом из холодильника, то есть воздухом из кондиционеров… Он наполнился запахами моющих средств отелей, хлорки бассейнов, кремов и масел от или для загара, вечерними ароматами жареной рыбы и цветов… И почти совсем без запаха моря.

И только родной город встречал после приморского воздухом с холодным августовским дождём, запахом машины отцовского друга, который никуда не ездил, а только встречал… Дымом грузовиков и автобусов по дороге домой, стойким запахом котов и мусоропровода в подъезде, человеческим духом исцарапанного фресками лифта и неповторимым непроветренным воздухом оставленного на три недели жилья.

Воздух Москвы для приезжего – это прежде всего воздух метро, бьющий сухим теплом и волной чарующего запаха креозота на входе, это запах смазки на эскалаторе, это ветер из тоннеля перед появлением поезда, это смесь сладких духов, недавно покуривших ртов, одеколонов и перегаров в вагонах в час пик летом и мокрых меховых воротников зимой… Это в детстве скучные, а впоследствии будоражащие запахи столичных магазинов. Это неповторимый воздух театральных буфетов, в которых раньше доминировали шоколадки и особые театральные бутерброды, а потом к ним добавился и победил особый театральный коньячок. Это запахи квартиры московской родни… Пахучая прихожая, кухня, волны запаха из холодильника, еда, для поедания которой нужно было собрать всю силу воли и всё воспитание, пахучий диван и санузел, в котором принятие душа в ванне было проверкой и испытанием на толерантность и лояльность. Во время пребывания у московских родственников душу наполняло искреннее чувство вины и фальшивое чувство благодарности.

И только в родном городе был воздух бабушкиной и дедовой квартиры. Воздух, который можно было узнать с закрытыми глазами из всех других, знакомых тебе…

Воздух бабушкиного жилья… Из чего он состоял?

Это был запах шкафа с одеждой, в котором давно не появлялось обновок, запах цветочных горшков на подоконниках, запах кладовки, в которой всё было заставлено до потолка и навсегда, особенно лыжи в углу. Запах книжных полок и книг, прочитанных или непрочитанных, но уже неприкасаемых. Отдельный запах альбомов с фотографиями, трёх с аккуратно вклеенными снимками и одним, в который фото просто вложены, как в папку, в беспорядке… А ещё там пахло лекарствами…

Все эти запахи цементировал дух маленькой вонючей вредной собаки, которая от старости и вредности гадила на постеленные для неё газеты в прихожей. Эта собака в незапамятные времена совсем недолго была милым кусачим щенком, а потом моментально стала старой и вредной… Недоверчивой, ревнивой и вонючей. Когда бабушка не видела, она не спускала с тебя глаз, ядовито рычала, если ты хотел что-то потрогать или слишком вольно перемещался по комнате. Эта тварь оскаливала мелкие редкие зубы, если ты приближался к ней. Но ты быстро рос… И после нескольких твоих пинков, тайком от бабушки, это хитрое смышлёное существо стало рычать, отбегая и прячась под стол.

Воздух в той квартире был когда-то воздухом радости, лакомств, вседозволенности и ласк, а потом стал воздухом скуки, дежурного терпения и раздражения тем, что в той квартире не видели, не желали осознать того, что ты уже вырос, что ты большой и что тебя не надо беспрерывно гладить, целовать и тормошить…

Воздух военной службы был океанским… Так уже случилось. У кого-то он был полевым, горным или лесным. У меня океанским. Он всегда был либо холодным, либо, очень редко, жарким, но никогда не был приятным. Это был воздух сильного пронизывающего ветра с дождём или снегом… Или спёртый воздух помещения, в котором на ночь собиралось много совсем молодых моряков, тех, что полноценно мылись один раз в неделю по субботам. Воздух в кубрике в ночь со среды на четверг был наполнен острым запахом ног, не знавших другой обуви, кроме одной пары грубых яловых ботинок, несвежих трусов, здоровых молодых подмышек и продуктов переваривания весьма богатой выделением газов пищи. К этому надо добавить всепоглощающий запах дизельного топлива, которым пахнут все корабли…

Служба пахла по́том, промокшей шинелью или бушлатом, которые невозможно было просушить, хозяйственным мылом для стирки, а также для головы и бритья, самой жгучей в мире мятной зубной пастой и водой со вкусом машинного масла и ржавчины… Служба пахла клейстером, это был запах макарон и каши, реже пахла тушёнкой и гороховым супом. Служба пахла сладким чаем, который мы себе сами заваривали вечерами, и конфетами, печеньем и сухофруктами из посылок. Служба пахла письмами из дома. Это был тонкий, едва уловимый и призрачный запах, однако сколько бы ни хранилось письмо, запах не выветривался. Служба пахла старым одеялом, ватным матрасом и теми, кто ими пользовался до меня. Военная служба пахла беззвучными слезами в горле, которые прятались под одеялом ночью, когда душили рыдания от тоски по воздуху родного города.

Воздух военной службы у всех был разный. А воздух родного города одинаковый… Желанный!

Только в родном городе был утренний запах дороги в школу, запах учебников и портфеля. Воздух в школе состоял из запахов плохо промытой тряпки, которой уборщица мыла полы, запаха школьной столовой, в которой вкусным было только очень сладкое какао из большой кастрюли… Во всех классах пахло по-разному, но нигде не пахло хорошо, разве что в кабинете труда… Там пахло стружкой, клеем и слегка перегаром.

Только в родном городе после уроков был воздух настоящей свободы, пока родители на работе. Был это осенний дождливый воздух или воздух снежков, снежной горки, ледяной воздух катка или весенний воздух сосулек и ручьёв – не важно…

Только в родном городе был восхитительный запах новых сандалий, купленных заранее к лету, и самый будоражащий запах новенького велосипеда в смазке и с кожаным седлом.

Только в родном городе, и больше нигде, был так азартен воздух и вкус крови во рту из разбитых в пацанской драке губ… И самый сочный снег, которым утирал окровавленный рот… И грыз этот снег, желая продолжения…

В родном городе был воздух юности, морозный или знойный, но никогда не холодный или жаркий. Он никогда не изнурял, он бодрил и возбуждал. Он мог простудить или обжечь, но никогда не мучил. И только дождь мог быть помехой чему-то увлекательному.

Издалека, с расстояния прожитого, воздух юности вспоминался как упоительный, а все переживания детства и юности виделись милыми и трогательными.

Дивный аромат сирени, которым наполнялся город поздней весной, не вспоминался и не был притягательным… Просто в юности ты ещё не умел им наслаждаться… Ты не придавал ему значения, не ценил, не дорожил короткими вспышками красоты. Это потом, с годами, запах сирени стал коротким и долгожданным наслаждением. Потом… Но в воспоминания юности он не попал.

Долгожданный воздух Парижа оказался неожиданным. Он фантазировался и ожидался так долго, казался недоступным и недосягаемым. Воздух Парижа был когда-то только запахом толстых книг Дюма и Гюго, впоследствии Хемингуэя. В том воздухе было бесконечное количество непонятных слов и названий, неизведанных и неотведанных чувств и страстей. Потом Париж стал пахнуть кинотеатром с уморительно смешными французскими актёрами на экране, которые говорили голосами наших любимых актёров. Париж зазвучал неподражаемой музыкой французского кино…

То, что ели и пили в романах и на экране, было вожделенным, но без запаха и вкуса… Точнее, это было таким вкусным, что и представить себе было невозможно… Вкуснее самого вкусного из известного на тот момент. Так что, начитавшись про профитроли, багеты, пулярок, ростбиф, гусиный паштет, цесарок, бургундских улиток, вино, седло барашка, сыры с названиями, сводящими с ума… Ты шёл на кухню, чтобы намазать кусок батона вареньем или после фильма покупал беляш в киоске у остановки, чтобы остановить слюну и поток фантазий.

Как долго воздух Парижа был бесконечно далёк!

А когда он стал возможен, когда о поездке в Париж стало можно думать всерьёз и даже её планировать, казалось, что воздух Парижа – это воздух музеев, галерей и дворцов… Что это утончённый воздух соборов… В этом воздухе ожидалась живопись, самая прекрасная архитектура, торжество благоуханий красоты. Тем воздухом дышали поэты, любимые писатели, непостижимые художники и персонажи их произведений…

Реальный, живой воздух Парижа, как уже было сказано, оказался неожиданным, совсем не таким, как фантазировался… Категорически! Он оказался шумным, даже оглушительным, многолюдным и уж очень цветным. Цветным было всё: хаотично движущиеся курьёзные французские машины, автобусы, грузовики, цветными были люди, не только одеждами, шарфами и головными уборами, но и лицами. Цветными были витрины, реклама и вывески, в которых было слишком много лишних букв. Так много, что невозможно было прочитать и хотя бы приблизительно представить, как эти слова звучат. Ярким и цветным был мусор под ногами и даже собачье дерьмо там же под ногами…

Парижский воздух был таков, что с первого вдоха захотелось сказать: «Да, Париж уже не тот!»

Этот воздух обескуражил, закружил голову, сбил с намеченных и запланированных направлений.

А уже следующий вдох принёс запахи чего-то пекущегося и жарящегося, чего-то восхитительно вкусного, но совершенно земного, реального и доступного… Из всех кафе, брассери, бистро, булочных, кондитерских и ресторанов вырывались яркие запахи еды, кушаний, яств, жратвы… Этот воздух окружал, накрывал, обволакивал…

И не возникало никаких сомнений, что все люди в движущихся по улицам толпах, все едущие в машинах и автобусах, все входящие и выходящие из метро, все парижане и приезжие… Все направляются куда-то жрать… В парижском воздухе не могло быть других целей.

Так что с первого раза пробиться сквозь этот пропитанный круассанами, кофе, соусами, глазурью, паштетами, сырами, ветчиной, вином, коньяком, кальвадосом… Пробиться через всё это к музеям, галереям, соборам, дворцам и концертным залам не удалось… Полагаю, исключительно потому, что картины, скульптуры и ноты ничем особенным не пахнут…

Единственная галерея, которую удалось посетить между едой – это Галерея Лафайетт… Туда затянуло людским течением и запахом духов, свежих сумок, обуви, шерсти, мехов и общим очень заразным, быстро передающимся от человека к человеку духом неуёмного потребления…

Воздух Парижа оказался таким плотным и густо замешанным, что представить себе жизнь в нём не получалось совершенно! Как в этом воздухе можно было жить повседневно? Как можно работать в этом воздухе? Как в этом воздухе можно сидеть дома, воспитывать детей, болеть, скучать?.. Представить себе такое в Париже не получилось. Всё это можно было делать только в родном городе. Только в его воздухе можно было спокойно ехать на работу и с работы, отводить детей в детский сад и отправлять в школу, обедать в столовой или всухомятку, не думая, что пропускаешь что-то важное и интересное, сидеть дома в выходные, болеть, скучать и так медленно и трудно зарабатывать деньги, которые так быстро и весело таяли и исчезали в парижском воздухе.

Первая встреча с Парижем закончилась посещением кладбища, где воздух был прозрачен и свеж. Вот, оказывается, где собрались писатели, поэты, художники, артисты и их персонажи. Читать на надгробиях их имена было радостно… Вот где было тихо, без запахов еды и разноцветья… Вот где ощутилось то, что чем-то не тем я занимался в Париже и что надо бы ещё вернуться, причём сразу на кладбище…Так там было интересно, увлекательно, торжественно, и знание многих его обитателей тешило самолюбие…

А кладбищенский воздух именно в родном городе наполнял лёгкие и сердце скорбью, тоской, безысходностью и горьким чувством стыда за пластмассовые блёклые цветы, забытые неухоженные могилы вперемешку со слишком нарядными памятниками, крики воронья, сытые рожи кладбищенских работников и за собственное нежелание посещать родные могилы, с которыми так редко удаётся справиться…

После воздуха Парижа было много разных воздухов. Был чудесный воздух горнолыжных курортов, кристальный и чистый на вершинах и пропахший сосисками и пьяным дыханием у подножий.

Был воздух Юго-Восточной Азии, мокрый, мокрее тумана и пахнущий забытой в стиральной машине одеждой, которую постирали специями и рыбой.

Был воздух Северной Африки и Ближнего Востока… Воздух горячий, сухой и совершенно чужой. В этом воздухе витал невидимый мелкий песок вечных пустынь и таинственных сказок. Этот воздух туманил взгляд, пьянил запахом пряностей и обманывал на восточном рынке яркостью, любезностью и улыбками. Всё в этом воздухе оказывалось ненастоящим… Любезность, улыбки и особенно то, что ты там покупал.

Был воздух разных европейских столиц… Везде вроде бы разный… Где-то тёплый, где-то прохладный, где-то благоухающий цветами и жарящимся мясом, где-то шоколадом, где-то селёдкой и копчёным лососем, но везде одинаково неподвижный.

Случился и воздух Америки… Про этот воздух я всё понял, но слов подобрать не могу. Если говорить коротко, то получится грубо, не оригинально и не искренне, а если серьёзно и подробно, то получится слишком длинно и в любом случае неглубоко и не знаю чем закончить…

Лучше скажу про воздух родного города, который обязательно пахнет водкой, когда возвращаюсь к тем, кто ждёт… Он пахнет домашней закуской, котлетами, пельменями, квашеной капустой, покурившими на балконе друзьями, шныряющими под ногами когда-то детьми, а теперь внуками друзей… А ещё кошками и собаками… Эти запахи ждут по домам, по квартирам…

Во всех торговых центрах по всему миру пахнет реальностью… Это воздух универсальный… Он замешен на запахах эскалаторов, фастфуда, моющих средств, попкорна из сетевых кинотеатров… И в родном моём городе этот воздух уже для кого-то стал и останется воздухом детской радости и юношеских мечтаний… Что ж… Тем проще им будет где угодно.

У меня есть знакомый, который побывал на Эвересте… Когда с ним встречаюсь и общаюсь, всегда об этом думаю и помню. Мне там не побывать… Никогда! Но и воздух там такой разреженный, что им не подышать… Там воздух, который со мной не случится… Точно! Никакой надежды.

А вот узнать, какой воздух в Новой Зеландии или на Огненной Земле, надежда остаётся… Далеко, конечно, но и там люди живут… Рождаются там люди… Значит, есть чем дышать…

Не забуду, как мне понравился воздух рождественской Вены! Я дышал им всей душой! Пил глинтвейн везде, нюхал корицу, винные пары и гвоздику, пьяный, вдыхал ароматы имбирных пряников, ванили и жарящейся на огромных сковородах капусты с сосисками… Воздух Вены был пронизан золотыми и медовыми огнями миллиона гирлянд… Пряники были сухи, капуста оказалась кислой, зато глинтвейн был сладкий… Чужой прекрасный праздник. Ничего родного! Ничто ни о чём не напоминало, ничто не заботило, ничто не могло огорчить… Воздух Рождества!.. В Праге на следующий год воздух был такой же… И в Будапеште через пару лет тоже… Рождественский воздух!!

И только в Родном Городе воздух Нового года…

Чувствуете разницу?