Как уверяют ряд историков (А. Д. Богатуров, В. В. Аверков), в начале 1980-х годов возобновившейся конфликт двух сверхдержав определялся соперничеством за глобальное лидерство в мире. Москва, как и Вашингтон, также стремилась к установлению преобладающего влияния на международные дела, и, сознавая это, властные элиты обоих государств всячески старались приписать сопернику самые зловещие намерения, чтобы отвлечь внимание от проявлений своего экспансионизма. Причем, если почти все 1970-е годы Вашингтон в международных делах проявлял относительную сдержанность, то уже к началу 1980-х годов прежний пораженческий «вьетнамский синдром» начал заметно ослабевать и новые лидеры США стали стремительно возвращаться к традиционным методам утверждения своего мирового господства. В свою очередь советские лидеры, уже давно отказавшись от прежней концепции «мировой революции», также довольно крепко встали на позиции двух новых внешнеполитических доктрин — «социалистического интернационализма» и «солидарности с борьбой народов за социальное и национальное освобождение», — которые позволяли теоретически обосновать возможность вмешательства Москвы в любой региональный конфликт, где либо наблюдалась прямая угроза единству социалистического лагеря, либо намечались какие-то признаки освободительных движений, межэтнических и социальных конфликтов. При этом новые партийные идеологи, прежде всего М. А. Суслов и Б. Н. Пономарев, отбросив давнюю доктрину «саморазрушения капитализма из-за внутренних противоречий и нового обострения классовой борьбы», уже переключились на «периферийную стратегию ограничения капитализма во всех окраинных регионах мира». Что касается идеологии внешней политики США, то именно в эти годы она все больше стала приобретать характер «либерального экспансионизма». Чисто терминологически американские политики все еще оставались в рамках прежних постулатов о «защите свободы, демократии и американских ценностей» от любых «посягательств коммунистов», однако в реальности это означало фронтальное противостояние советскому влиянию по всем окраинным зонам международной системы. Теперь все американские стратеги стали трактовать «защиту интересов свободы и демократии» только в терминах «передовое базирование», «превентивная стратегия» и «активная оборона», что позволяло им с легкостью обосновать необходимость своего вмешательства в любой конфликт в любом регионе мира.

Ряд самых влиятельных членов высшего советского руководства, прежде всего министр обороны маршал Д. Ф. Устинов и стоящий за ним мощнейший военно-промышленный комплекс, пытались отстоять лидерские позиции Москвы путем опоры на экстенсивное наращивание силового потенциала и создание новых видов вооружений, поглощавших огромные финансовые ресурсы страны. И это при том, что в стране уже давно был создан колоссальный потенциал вооружений, многократно перекрывавший реальные потребности устрашения Вашингтона. Достаточно сказать, что, по оценкам многих авторитетных экспертов (Г. М. Корниенко, Ю. Д. Маслюков, А. В. Минаев, Р. А. Белоусов), к концу 1980 года огромный ядерный арсенал СССР, включавший в себя и атомные бомбы, и ракетные ядерные боеголовки, и артиллерийские снаряды, составлял 30 062 заряда, в то время как у США аналогичных зарядов было только 23 916 штук. При этом финансирование гражданских отраслей серьезно отставало от военных, что реально затрудняло обновление технологической базы уже серьезно устаревшего промышленного комплекса страны. На такую уязвимость советской экономики указывали даже многие военные, в том числе начальник Генштаба маршал Н. В. Огарков и его первый заместитель генерал армии В. И. Варенников. Однако в условиях монопольного положения Д. Ф. Устинова во всей системе советского ВПК все разумные доводы части высшего генералитета об асимметричном ответе на очередной виток гонки вооружений отвергались и тонули в хоре традиционных идеологических клише. Более того, позицию министра обороны всегда и почти во всем поддерживал Л. И. Брежнев как секретарь ЦК, многие годы курировавший оборонку. Вместе с тем тогдашний руководитель личного секретариата маршала Д. Ф. Устинова генерал-полковник Л. Г. Ивашов, который в те годы еще носил полковничьи погоны, уверял, что такая позиция «шефа» была вызвана его стойкой убежденностью, что «ракеты нам нужны не для того, чтобы победить, а для того, чтобы не допустить самой войны», чтобы создать такой потенциал, который раз и навсегда отбил бы у американцев саму идею начать войну против СССР. При этом сами США стремились вырваться на позиции мирового лидера иным путем. Они сделали основную ставку на технологическое превосходство и на изматывание главного противника все возрастающей гонкой вооружений и неуклонным ростом его военных расходов. Конечно, Вашингтон не отказывался от наращивания собственных вооружений, однако, обладая более мощной экономической базой и бесконтрольным печатным станком, он мог себе позволить более гибкое распределение бюджетных средств между военными и гражданскими сферами своей экономики.

Как известно, в конце января 1981 года к власти в Вашингтоне пришла новая Администрация президента Р. Рейгана, которая, по оценкам крупных экспертов (А. Ф. Добрынин, Г. М. Корниенко), с самого начала «взяла курс на ломку военно-стратегического равновесия между СССР и США». Более того, порицая в ходе всей избирательной кампании своего конкурента Дж. Картера за «непомерно большое внимание к Москве», сам Р. Рейган утверждал, что главными внешнеполитическими задачами его Администрации должны стать избавление от «вьетнамского синдрома сдержанности», прежде всего во всех военно-политических вопросах, и возврат к проведению прежней напористой внешней политики времен президентов Г. Трумэна и Д. Эйзенхауэра. Как утверждал тот же А. Ф. Добрынин, неплохо знавший нового американского президента, тот никогда не отличался глубокими знаниями, мыслил крайне упрощенными категориями и всегда страдал давними антисоветскими и антикоммунистическими комплексами и клише. Этот догматизм во взглядах на всю внешнюю политику породил у него склонность и даже своеобразную «любовь» к созданию «мини-кризисов» и «шоковых ситуаций» с обязательным приданием им особого «политического драматизма».

Р. Рейган не любил черновой работы, поэтому в самой Администрации США основные рычаги управления оказались в руках очень узкой группы главных его помощников, прежде всего «большой тройки» в составе Э. Миса, Дж. Бейкера и М. Дивера, которые от его имени решали все текущие вопросы. Кроме того, большое влияние на Р. Рейгана имели вице-президент Джордж Буш, министр обороны Каспер Уайнбергер, министр финансов Дональд Риган и министр юстиции Уильям Смит. А вот новый госсекретарь Александр Хейг, который занимал до этого пост главкома войск НАТО в Европе, особым расположением президента не пользовался из-за его задиристого и категоричного характера, приводившего к частым конфликтам, например с тем же К.Уайнбергером.

Уже в конце января 1981 года состоялся первый обмен посланиями между А. Хейгом и А. А. Громыко, в котором американский госсекретарь позволил себе в довольно хамском тоне поучать Москву по польскому, афганскому и ангольскому вопросам. А уже в начале февраля в личной беседе с А. Ф. Добрыниным он заявил, что президент Р. Рейган «безоговорочно связал себя с курсом на резкое увеличение военных расходов» и «полон решимости ликвидировать отставание США в военной сфере». Поэтому вопрос о возможных переговорах по ограничению стратегических вооружений, а уж тем более ратификация договора ОСВ-2, «не занимает сколь-нибудь серьезного места в планах новой Администрации». Кроме того, данный вопрос не актуален еще и потому, что сам президент Р. Рейган возмущен поведением Гаваны и Москвы в отношениях с Никарагуа и Сальвадором, которые всегда рассматривались Вашингтоном как «подбрюшье» США. Более того, надо заметить, что главными переговорщиками по вопросу разоружения от Соединенных Штатов были ярые противники «разрядки», в частности директор Агентства по контролю над вооружениями Юджин Ростоу, спецпредставитель президента США Эдвард Роуни и заместитель главы Пентагона Ричард Пэрл.

Тем не менее Москва решила установить личный контакт с Р. Рейганом, и 6 марта 1981 года Л. И. Брежнев направил ему личное послание, которое носило откровенно примирительный характер. В частности, в этом письме речь шла о необходимости восстановления советско-американского диалога, в том числе и встреч на высшем уровне, об успешном завершении Мадридской встречи ОБСЕ, о готовности советской стороны установить мораторий на размещение РСД в Европе и о совместном обсуждении афганской проблемы и ее увязке с проблемой безопасности Персидского залива и т. д. Однако Р. Рейган никак не отреагировал на это послание, поскольку, по словам К. Уайнбергера, «Москва считает, что она может обращаться с Рейганом, как с Картером, а сам Рейган намерен доказать обратное». При этом А. Ф. Добрынин, который общался с А. Хейгом и К. Уайнбергером по поводу этого письма, был очень удручен их «примитивизмом и некомпетентностью в вопросах советско-американских отношений».

Между тем после покушения на Р. Рейгана в конце апреля 1981 года он все-таки направил в Москву два письма: одно было написано собственноручно, а второе — Госдепом США. Главный посыл этих посланий состоял в том, что Вашингтон всегда «был посланником мира в международных делах», ярким доказательством чего стал его отказ от атомного удара по СССР после войны. А вот Москва, дескать, не оценила этого шага, и сама начала гонку ядерных вооружений. Поэтому если она хочет возобновить диалог, то должна первой «изменить свою внешнюю политику». Л. И. Брежнев, который познакомился с Р. Рейганом еще во время своего визита в США в июле 1973 года, ответил ему новым примирительным посланием с теми же предложениями. Но Вашингтон устами А. Хейга заявил, что он готов приступить к обсуждению всех проблем только после его встречи с А. А. Громыко на сессии Генеральной Ассамблеи ООН, то есть не ранее сентября 1981 года.

Тем временем американцы вновь стали разыгрывать «китайскую карту», и в июне 1981 года госсекретарь А. Хейг посетил с официальным визитом Пекин, где обсуждал с китайским руководством вопросы «взаимных стратегических интересов», включая поставки американской военной техники и вооружений. Естественно, все это вызвало негативную реакцию в Кремле, что еще больше охладило отношения с Белым домом. Однако не меньшее раздражение Москвы вызывало и то, что на страницах многих американских газет стали публиковать письма Р. Рейгана, адресованные Л. И. Брежневу, с соответствующими комментариями, что даже стало предметом отдельного обсуждения на заседании Политбюро 30 сентября 1981 года.　

Тем временем президент Р. Рейган официально объявил о начале реализации долгосрочной программы наращивания стратегических сил США, которая прямо предусматривала создание и развертывание новых бомбардировщиков «Б-1» (Lancer) и самолетов-невидимок Stealth, более крупных подлодок проекта Ohio и производства 100 новых тяжелых МБР проекта MX. Причем эта программа сопровождалась очередной модификацией военно-стратегических доктрин США, в которых признавалась возможность «ограниченной ядерной войны» с СССР. Естественно, Москва тут же отреагировала на это выступление Р. Рейгана, и на заседании Политбюро, которое прошло 20 октября 1981 года, было принято решение опубликовать в «Правде» интервью Л. И. Брежнева, где он заявил, что «начинать ядерную войну в надежде выйти из нее победителем может только тот, кто решил совершить самоубийство», так как «возмездие последует неотвратимо».　

Между тем 18 ноября 1981 года Р. Рейган выступил с очередной речью, в которой предложил так называемый «нулевой вариант». Суть этого предложения была такова: США отказываются от размещения в Европе РСД «Першинг-2» и КРНБ «Томагавк», а СССР демонтирует и выводит из боевого состава БРСД «СС-20» («Пионер») и полностью демонтирует старые ракеты БРСД «СС-4» («Р-12») и «СС-5» («Р-14»). Однако в Москве без особого труда разгадали этот ловкий пропагандистский трюк Вашингтона и крайне резко отвергли его, так как в Кремле никто не собирался демонтировать, а уж тем более уничтожать целый класс собственных ракет в обмен на призрачные обещания Вашингтона. Наконец, в самом конце декабря, под занавес уходящего года, Администрация США объявила о введении дополнительных санкций против Москвы из-за поддержки ею «репрессивной политики польского руководства». В итоге была закрыта советская закупочная комиссия в Нью-Йорке, прекращены все поставки нефтегазового оборудования, прервана выдача новых лицензий на продажу электронно-вычислительной техники, отсрочены переговоры по новым долгосрочным соглашениям по зерну, энергетике, научно-техническому сотрудничеству и космосу. Понятно, что целый ряд западных, главным образом германских и японских, компаний, которые были связаны с импортом советских энергоресурсов и давно работали с советской стороной над проектом «газ в обмен на трубы», были очень недовольны этими санкциями против СССР. Например, глава японской Торгово-промышленной палаты Сигэо Нагано сам призвал правительство Дзэнко Судзуки «не путать политику и экономику», и поэтому Администрации Р. Рейгана пришлось оказывать жесткое давление на всех своих военно-политических партнеров, чтобы заставить их действовать в русле американской политики.

Однако в конце января 1982 года в Женеве, которая стала площадкой для проведения советско-американских переговоров по разоружению, состоялась встреча А. Хейга и А. А. Громыко, на которой обсуждался весь комплекс как международных, так и советско-американских отношений. Впрочем, никаких договоренностей достичь не удалось, более того, между министрами случилась жесткая перепалка по ситуации в Польше, поэтому по завершении встречи А. Хейг заявил, что ее целью было «не улучшение советско-американских отношений», а возможность четко высказать позицию «по ряду волнующих вопросов», прежде всего по Польше.

Тем временем, по информации целого ряда авторов (В. Ю. Крашенинникова, П. Швейцер), в январе 1982 года по личному указанию Р. Рейгана в СНБ США была создана особая секретная группа в составе 12 человек, о существовании которой не знали даже вице-президент Джордж Буш и оба госсекретаря Александр Хейг и сменивший его в начале июля Джордж Шульц. Возглавил эту группу давний личный друг президента Уильям Кларк, который в том же январе 1982 года сменил Ричарда Аллена на посту советника президента по национальной безопасности. Будучи религиозным фанатиком-пресвитерианцем и ультраправым консерватором, Рональд Рейган был абсолютно убежден, что его историческая миссия состоит в разрушении Советского Союза, поэтому он сколотил команду самых настоящих «политических головорезов», состоящую из: главы своего аппарата Эдварда Миса, министра обороны Каспара Уайнберге-ра, руководителя ЦРУ Уильяма Кейси и других, — которым поставил конкретную задачу по срочной разработке плана «подрыва и ослабления советского могущества». И вскоре такой план под названием «Национальные секретные руководящие инструкции», который включал в себя 10 пунктов: обвал мировых цен на нефть, срыв всех советско-европейских энергетических проектов, прекращение предоставления займов Советскому Союзу и принуждение его к досрочной выплате процентов, начало новой гонки вооружений, дальнейшую дестабилизацию ситуации в Польше и Афганистане, жесткую антисоветскую пропаганду вплоть до объявления СССР «империей зла», и другие, — был представлен президенту и одобрен им. А уже в конце июня 1982 года директор ЦРУ Уильям Кейси с неофициальным визитом посетил Саудовскую Аравию и, встретившись с новым королем Фахдом, договорился с ним о резком увеличении добычи и экспорта нефти. В результате уже к концу 1982 года мировая цена за баррель нефти упала до 35–37 долларов, а в 1986 году — до 10 долларов, что серьезно ударило по советскому бюджету, так как экспорт советской нефти и нефтепродуктов составлял порядка 172 млн. тонн. Одновременно был нанесен удар по мировым ценам на золото, поскольку Советский Союз был одной из ведущих золотодобывающих держав мира и экспортером золота на мировом рынке. Если в начале 1980 года на Лондонской бирже за унцию этого драгметалла давали 653 доллара, то уже в начале 1982 года — только 387 долларов.

Между тем 15 марта 1982 года, будучи на Всесоюзном съезде профсоюзов, Л. И. Брежнев выступил с советским контрпредложением «нулевого варианта» и предложил в одностороннем порядке ввести мораторий на развертывание ядерных вооружений средней дальности в европейской части СССР, который должен был действовать до достижения необходимого соглашения с США или до того момента, когда Вашингтон уже перейдет к практической подготовке развертывания своих ракет в Западной Европе. Однако уже на следующий день А. Хейг, встретившись с А. Ф. Добрыниным, заявил ему, что такое предложение для них неприемлемо и в 1983 году Вашингтон начнет размещение своих «евроракет», если Москва не примет «нулевой вариант» Р. Рейгана.

Тем временем в начале апреля Р. Рейган скороговоркой обмолвился, что он, дескать, готов лично встретиться с Л. И. Брежневым, если тот прибудет в июне на спецсессию Генеральной Ассамблеи ООН по разоружению. Однако Москва заявила, что подобную встречу в верхах нужно серьезно готовить, поэтому лучше всего ее перенести на осень, например на октябрь, и провести в третьей стране. Но после ответа из Кремля Белый дом, как выразился А. Ф. Добрынин, «надолго замолчал». Более того, в начале июня 1982 года, прилетев в Лондон по приглашению британского премьер-министра Маргарет Тэтчер, президент Р. Рейган выступил в британском парламенте и призвал коллективный Запад начать «крестовый поход против СССР». При этом надо заметить, что этому выступлению предшествовала другая речь Р. Рейгана, которую он произнес месяцем ранее в штате Иллинойс, где озвучил свои предложения о сокращении стратегических вооружений, прямо направленные на подрыв ракетно-ядерной мощи СССР.

Естественно, Москва отреагировала на выступление Р. Рейгана. Так, еще в середине мая 1982 года А. А. Громыко, Ю. В. Андропов и Д. Ф. Устинов в очередной раз направили в Политбюро совместною записку, которая, по уверению А. Ф. Добрынина, «отражала внешнеполитический настрой ядра кремлевского руководства в тот период». В данной записке речь шла о том, что американцы окончательно взяли курс на достижение военного превосходства, что все их предложения носят чисто пропагандистский характер и главный мотив этой речи президента США состоит в том, что «СССР должен быть оттеснен с занимаемых им позиций на международной арене и фактически перестать быть великой мировой державой». Понятно, что эти сентенции во время обсуждения записки высшим руководством страны были хором осуждены, и единственное, с чем согласились все члены Политбюро ЦК, — дать положительный ответ на начало очередного раунда переговоров по разоружению в Женеве.

Между тем 25 июня 1982 года с поста госсекретаря США ушел Александр Хейг, который объяснил свою отставку «усилившимися расхождениями с Р. Рейганом и его ближайшим “калифорнийским” окружением по вопросам внешней политики» и усталостью от «пигмеев во внешней политике», которые являются «мастерами закулисных интриг». И новым главой Госдепартамента США стал Джордж Шульц, который при президенте Р. Никсоне возглавлял министерство финансов и в этой должности ездил в Москву, где встречался с Л. И. Брежневым, министром внешней торговли Н. С. Патоличевым и главой Госбанка В. С. Алхимовым. А буквально через пару дней в Женеве стартовали новые переговоры советской и американской делегаций, которые возглавили посол по особым поручениям Виктор Павлович Карпов и спецпредставитель президента США Эдвард Роуни. Но практически сразу они зашли в тупик, поскольку сами американцы наотрез отказались делать базой для переговоров по договору ОСВ-3 договоренности по ОСВ-2.　

Правда, в начале октября 1982 года на сессии Генеральной Ассамблеи ООН состоялись две встречи Дж. Щульца и А. А. Громыко. Они уже прошли в более деловой и конструктивной обстановке, хотя на них также не удалось прийти к какому-либо результату. При этом президент Р. Рейган, нарушив принятый этикет, опять не пригласил А. А. Громыко в Вашингтон для личной встречи с ним. Но буквально через месяц, уже на следующий день после кончины Л. И. Брежнева, Р. Рейган посетил советское посольство в Вашингтоне и лично оставил запись в книге соболезнований, завершив ее такими словами: «Пусть два наших народа живут совместно в мире на этой планете». А еще через день в Москву на похороны Л. И. Брежнева вылетела официальная делегация США в составе вице-президента Дж. Буша и госсекретаря Дж. Шульца, которая 15 ноября встретилась с новым Генеральным секретарем ЦК КПСС Ю. В. Андроповым.　

Как показали дальнейшие события, новый 1983 год стал, пожалуй, «самой низкой точкой» советско-американских отношений со времен Карибского кризиса и пиком «второй холодной войны». По сути дела, к этому времени провалом закончились Женевские переговоры по ракетно-ядерным средствам средней дальности и об ограничении ядерных вооружений в Европе, едва теплились Венские переговоры о взаимном сокращении вооруженных сил и вооружений в Центральной Европе и Женевские переговоры об ограничении и сокращении стратегических вооружений — ОССВ, — которые окончательно схлопнутся в декабре 1983 года. А уже в марте 1983 года Р. Рейган провел через Конгресс США все нужные решения по реализации его программ создания новых бомбардировщиков «Б-1» (Lancer) и самолетов-невидимок Stealth, модернизированных ракет для БРЛП Trident II, тяжелых МБР проекта MX и милитаризации космоса под хорошо известным названием «Стратегическая оборонная инициатива» (СОИ), или «Звездные войны». Последняя программа предусматривала создание целой системы защиты от советских МБР на основе строительства в космическом пространстве специальных платформ, где могли бы быть размещены сверхмощные лазерные установки, способные энергией встречного кинетического соударения поражать любые ракеты на подлете к территории США. Поэтому данный проект в своей базовой основе полностью противоречил Договору по ПРО, подписанному Л. И. Брежневым и Р. Никсоном в мае 1972 года. Как позднее выяснилось, эта программа оказалась банальным блефом, который должен был стать одним из новых инструментов вовлечения Москвы в дорогостоящую гонку вооружений. Однако тогда все высшее советское руководство восприняло эту программу всерьез и «окончательно списало президента Рейгана в разряд “безнадежных”, с которыми надо было бороться всеми средствами, кроме “горячей войны”». Кстати, тогда же по инициативе Р. Рейгана была заблокирована прямая телефонная связь между А. Ф. Добрыниным и Дж. Шульцем, установленная еще при Р. Никсоне ровно 10 лет назад. Это было вовсе не случайно, поскольку новый госсекретарь де-факто мало влиял на выработку внешнеполитического курса Вашингтона и серьезно проигрывал «ястребам» в лице К. Уайнбергера, У. Кейси, У. Кларка или Э. Миса, которых известный американский дипломат Дж. Кеннан считал «удивительными по своей тупости, которые кичатся тем, что каждый день дают бой Советскому Союзу». Ему вторил и рейгановский вице-президент Дж. Буш, утверждавший, что «эти парни принимают в штыки любое компромиссное решение с Москвой, особенно в ракетно-ядерных вопросах».

Между тем в Москве Ю. В. Андропов дал команду активизировать работу по так называемому плану «РАЯН» — «ракетно-ядерного нападения», который был одобрен Политбюро еще в середине февраля 1981 года. Данный план представлял собой крупномасштабную разведывательную операцию по сбору достоверных сведений о возможных планах Вашингтона по нанесению «первого ядерного удара». И это указание генсека практически совпало с печально знаменитым выступлением Р. Рейгана в городе Орландо штата Флорида 8 марта 1983 года, в котором он назвал СССР «империей зла». А спустя всего две недели он вновь выступил, уже по национальному телевидению, и заявил о начале реализации программы СОИ как единственного надежного способа защиты от советских ракет, в чем его убедили «отец водородной бомбы» Эдвард Теллер и генералы Пентагона. Хотя уже тогда многие советские физики во главе с директором Курчатовского института, вице-президентом АН СССР академиком Евгением Павловичем Велиховым и одним из создателей советской противоракетной системы генерал-лейтенантом Григорием Васильевичем Кисунько выразили большой скептицизм по поводу реализации этой программы.

В самом конце марта 1983 года состоялось еще одно выступление Р. Рейгана в Лос-Анджелесе, когда он предложил так называемый «промежуточный вариант» по «евроракетам», который включал пять пунктов: установить равенство прав и пределов ракет; установить эффективный контроль за этим равенством; не засчитывать британские и французские ядерные силы; не устанавливать ограничений на обычные вооружения США в рамках НАТО на территории Западной Европы; и запретить передислокацию ракет из Европы в Азию. То есть по факту это был очередной пропагандистский трюк, не менявший сути «нулевого варианта». Понятно, что в Москве сразу оценили этот кульбит и устами А. А. Громыко резко отвергли данный вариант, что тут же сказалось на ходе Венских и Женевских переговоров по сокращению обычных и стратегических вооружений.

Тем временем в начале мая 1983 года индийский премьер-министр Индира Ганди выступила с инициативой провести в Нью-Йорке встречу лидеров всех стран — участниц ООН. Однако через советского посла В. Н. Рыкова Москва дала понять Дели, что Ю. В. Андропов не сможет принять участие в такой встрече, чтобы не стать «разменной монетой» в предстоящей президентской гонке в США. Поэтому, когда сам Р. Рейган заявил, что готов встретиться в Нью-Йорке с Ю. В. Андроповым, Москва ответила глухим молчанием на это заявление. Однако уже в конце июля американский посол в Москве А. Хартман передал на имя Ю. В. Андропова личное послание от Р. Рейгана, в котором он опять говорил «о стремлении к миру и к решению проблем ядерного разоружения». И хотя в Москве это послание вызвало, мягко говоря, неоднозначную реакцию, сам генсек, по словам А. Ф. Добрынина, решил «не сбиваться на пропагандистскую полемику», а попробовать завязать реальный и серьезный диалог с Р. Рейганом. В ответном послании от 1 августа Ю. В. Андропов акцентировал внимание на необходимости продолжить Женевские переговоры и успешно завершить Мадридскую встречу ОБСЕ.

Сейчас трудно предположить, чем бы закончилась эта переписка, так как в отношения двух стран неожиданно ворвалось событие, которое поставило их на грань почти полного разрыва. В ночь с 31 августа на 1 сентября 1983 года произошел печально знаменитый инцидент с южнокорейским Boeing 747-250В, выполнявшим международный рейс по маршруту Нью-Йорк — Сеул, который был сбит советскими ПВО за нарушение воздушного пространства СССР. В связи с этим обстоятельством американцы устами госсекретаря Дж. Шульца сразу подняли жуткий вой и расценили все произошедшее как «акт агрессии против США», который «ничем нельзя оправдать». Естественно, Москва должна была сразу же среагировать на этот выпад со стороны Вашингтона, но первая ее реакция оказалась не совсем адекватной. Вместо того чтобы сразу признать факт уничтожения этого самолета за двойное грубейшее нарушение советской границы в районе Камчатки и Сахалина, советский ТАСС выпустил довольно «камуфляжное» сообщение, где ничего не говорилось о его судьбе и одновременно осуждалась подлая «клеветническая кампания против СССР, поднятая в США с участием официальных лиц». Как утверждал тогдашний первый заместитель министра иностранных дел Г. М. Корниенко, это было сделано под очень жестким давлением маршала Д. Ф. Устинова, который лично заверил Ю. В. Андропова и А. А. Громыко, что «никто ничего не докажет». Однако уже 6 сентября вышло новое сообщение ТАСС с признанием того, что южнокорейский Boeing «был сбит советским самолетом». В тот же день в пресс-центре МИД СССР прошла пресс-конференция с участием начальника Генштаба маршала Н. В. Огаркова, заместителя министра иностранных дел Г. М. Корниенко и руководителя Отдела международной информации ЦК Л. М. Замятина, во время которой они убедительно доказали, что вся эта история стала результатом грубой и сознательной провокации, разработанной спецслужбами США для нагнетания антисоветской истерии и оправдания предельно агрессивной политики США, в том числе в вопросах ядерного разоружения. Позднее и за рубежом, и в нашей стране вышло немало добротных исследований, в которых подробно была освещена вся история с этим самолетом, поэтому всех желающих мы отсылаем к данным публикациям. А если кратко говорить по существу вопроса, то, как свидетельствует сам генерал армии В. И. Варенников, который в то время был первым заместителем главы Генштаба и начальником его ГОУ, приказ о пресечении полета южнокорейского Boeing 747-230В отдал именно он. Этот самолет, как и самолеты PC-135, был частью целого разведывательного комплекса, развернутого американцами в районе нашего Дальнего Востока как раз 31 августа, то есть накануне этой «трагедии». А непосредственными исполнителями этого приказа стали командующий войсками Дальневосточного военного округа генерал армии Иван Моисеевич Третьяк и командир 40-й истребительной авиадивизии генерал-майор Анатолий Михайлович Корнуков.

　Между тем, как уверяет А. Ф. Добрынин, после всего случившегося его сразу отозвали из отпуска в Крыму, и он предстал пред светлые очи Ю. В. Андропова, который дал ему команду немедленно лететь в Вашингтон и «сделать все возможное, чтобы потихоньку приглушить этот совершенно ненужный нам конфликт», ставший результатом «колоссальной глупости наших тупоголовых генералов, совсем не думающих о большой политике». Между тем в середине того же сентября 1983 года в Мадриде, где проходила сессия ОБСЕ, состоялась встреча А. А. Громыко и Дж. Шульца, которая прошла в чрезвычайно нервной обстановке. Как позднее писал сам министр иностранных дел СССР, из всех бесед, которые ему пришлось вести с 14 госсекретарями США, эта была самая острая. В итоге ни сам А. А. Громыко, ни кто-либо другой из советских представителей впервые не поехал на традиционную ежегодную сессию Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорк. А 29 сентября 1983 года в главной газете «Правда» было опубликовано важное политическое заявление Ю. В. Андропова, в котором он подверг крайне резкой критике речь президента Р. Рейгана по ядерному разоружению, с которой тот выступил на ГА ООН за три дня до этого. Ключевой фразой этого заявления стала констатация того факта, что теперь «все иллюзии относительно возможной эволюции к лучшему в политике нынешней Администрации США сейчас окончательно рассеялись».

После этого заявления в Политбюро ЦК шли жаркие споры об ответных мерах на размещение американских МБР «Першинг-2» и КРНБ «Томагавк» на территории Западной Европы, которое планировалось начать уже в декабре текущего года. В результате 24 ноября 1983 года было опубликовано новое заявление Ю. В. Андропова, в котором говорилось: 1) ввиду агрессивной политики Вашингтона Москва выходит из Женевских и Венских переговоров по сокращению ядерных вооружений и по обычным вооружениям в Европе; 2) отменяет мораторий на развертывание РСД в Европейской части СССР; 3) ускоряет свои работы по размещению на территории ЧССР и ГДР новейших оперативно-тактических комплексов ОТР-22 («Темп-С») и ОТР-23 («Ока»); и 4) разворачивает у берегов США свои подводные силы, в том числе новейшие ПЛАРБ проекта 941 «Акула» («Typhoon»). Более того, по решению высшего руководства был «разморожен» старый сталинский проект развертывания на территории Чукотки 99-й мотострелковой дивизии 25-го армейского корпуса для охраны подземного хранилища ядерных боеприпасов «Портал» и прикрытия всех ракетных комплексов РСД-10 «Пионер» в случае их передислокации в этот регион, откуда можно было нанести удар по территории самих США.

Естественно, в Вашингтоне это вызвало немалый переполох, и Р. Рейган даже высказал сожаление, что Москва выходит из Женевских переговоров. Более того, Вашингтон запросил встречи Дж. Шульца с А. А. Громыко, которая была проведена 18 января 1984 года на Стокгольмской сессии ОБСЕ. И хотя в ходе данной встречи каждая сторона осталась при своем, сам факт ее проведения, по словам Дж. Шульца, означал, что «лед тронулся».

Между тем 12 февраля 1984 года Р. Рейган прислал в Москву телеграмму с соболезнованиями по поводу кончины Ю. В. Андропова, а 14 февраля состоялась встреча нового Генерального секретаря ЦК КПСС Константина Устиновича Черненко с вице-президентом Дж. Бушем, прибывшим на траурные мероприятия в Москву. Затем в конце февраля К. У. Черненко направил первое личное письмо президенту Р. Рейгану, написанное А. А. Громыко и носившее примирительный характер. И вскоре получил аналогичный ответ от главы Белого дома. Однако, как верно. подметил тот же А. Ф. Добрынин, подобный обмен письмами больше походил на «ритуальный танец», поскольку при поддержании иллюзии какого-то диалога на самом высшем уровне никакого реального сдвига в советско-американских отношениях не было.

Более того, в условиях начавшейся новой президентской гонки, ситуация вновь стала обостряться. Пиком этого обострения стала «шутка» президента Р. Рейгана, который в августе, во время записи традиционного радиообращения к американской нации, заявил, что он «только что подписал закон, навсегда объявлявший Россию вне закона» и что ее «бомбежка начнется через пять минут». Понятно, что в Москве такая «шутка» вызвала настоящее возмущение, и в этой ситуации Вашингтон, явно «извиняясь» перед Москвой, сообщил, что во время визита А. А. Громыко на очередную сессию Генеральной Ассамблеи ООН с ним встретится не только Джордж Шульц, но и сам президент Рональд Рейган, чего до сих пор не было. Такая встреча действительно состоялась 28 сентября 1984 года в Белом доме. Она продолжалась несколько часов, причем не только в Овальном кабинете, но и в личных покоях президента. Обсуждали весь круг международных и двусторонних проблем, однако каждая из сторон опять осталась при своем мнении. Правда, А. А. Громыко остался доволен оказанным ему приемом, а Р. Рейган — тем, «что прошел испытание через Громыко».

А сразу после перевыборов Р. Рейгана, в середине ноября 1984 года, состоялось заседание Политбюро ЦК, на котором решался принципиальный вопрос о том, возобновлять участие советской делегации в Женевских переговорах или нет. В итоге после жарких споров было решено «дать согласие на новые переговоры, но только по вопросам, касающимся ядерных и космических вооружений». Об этом К. У. Черненко и сообщил Р. Рейгану в своем новом послании. Он же в свою очередь, наконец-то осознав необходимость «диалога с русскими», отчасти подвинул свою “калифорнийскую” команду в сторону и поручил госсекретарю Дж. Шульцу лично заняться возобновлением Женевских переговоров по стратегическому разоружению. А уже в начале января 1985 года в Женеве прошла очередная встреча руководителей дипломатических ведомств СССР и США.

В связи с этим обстоятельством нельзя не упомянуть один прелюбопытный, но малоизвестный факт, о котором в своих мемуарах поведал тогдашний советский посол по особым поручениям, официальный представитель СССР на Женевской конференции по разоружению В. Л. Исраэлян. Еще 17 апреля 1984 года в Женеве состоялась его приватная встреча с бывшим главой ЦРУ вице-президентом США Дж. Бушем, который, заговорив с ним «о возможности проведения неофициальной советско-американской встречи», в качестве своего собеседника как будущего советского лидера «назвал только одну фамилию — Горбачев». Пообещав своему визави «доложить в Москву о его предложении», В. Л. Исраэлян не решился доверить столь важную информацию бумаге и лично отправился в Москву, но не на Старую площадь к самому М. С. Горбачеву, а на Смоленскую площадь к А. А. Громыко, при встрече с которым сразу доложил ему о своем разговоре с Дж. Бушем. Как уверяет В. Л. Исраэлян, «шеф» «внимательно выслушал его, не прервал и не задал ни одного вопроса». Но после окончания доклада «наступило тягостное молчание», во время которого «министр смотрел куда-то в сторону от меня и о чем-то напряженно думал»… Итог его раздумий теперь стал хорошо известен: именно он на заседании Политбюро 11 марта 1985 года и предложил кандидатуру М. С. Горбачева на пост нового Генерального секретаря ЦК КПСС.

Вероятно, именно поэтому лично М. С. Горбачев как глава Комитета ВС СССР по иностранным делам возглавил парламентскую делегацию в составе А. Н. Яковлева, Е. П. Велихова и Л. М. Замятина, которая 15 декабря 1984 года прибыла с официальным визитом в Лондон. На страницах нашей книги мы не можем подробно остановиться на подготовке и ходе данного визита, поэтому всех желающих погрузиться в его тайны отсылаем к блестящей работе профессора А. В. Островского «Кто поставил Горбачева?». Здесь же лишь упомянем о том, что в подготовке визита и установлении неформальных контактов с ближайшим окружением премьер-министра Маргарет Тэтчер, в том числе Виктором Ротшильдом и Джоном Брауном, а через них и с крупнейшими банками «Морган Стенли и К^о», «Ситикорп» и «Барклейс ПЛК», большую роль сыграло руководство ПГУ КГБ СССР в лице генерал-полковника В. А. Крючкова и генерал-майоров В. Ф. Грушко и Н. П. Грибина. Более того, в последнее время в развитие ряда сенсационных открытий А. В. Островского вложили свою лепту и другие авторы, в частности Ф. И. Раззаков и И. И. Смирнов. В своих работах «Глубинный КГБ: тайные пружины развала СССР» и «Тропы истории. Криптоаналитика глубинной власти» они установили, что еще в начале 1970-х годов на известную теорию «конвергенции» двух систем, у истоков которой стояли такие основатели Римского клуба и Трехсторонней комиссии, как Дэвид Рокфеллер и Аурелио Печчеи, купились ряд «глубинников» из КГБ СССР, прежде всего генерал-лейтенант Е. П. Питовранов. Они и «заразили» этой идеей ряд лидеров страны: сначала Ю. В. Андропова и М. А. Суслова, а чуть позже и М. С. Горбачева, составлявших костяк ставропольского «зернового» клана, якобы противостоявшего «нефтяному» клану «украинцев», которых патронировали Л. И. Брежнев и А. Н. Косыгин. Однако после ухода из жизни большинства из упомянутых персон лидером «зерновиков» оказался М. С. Горбачев, через которого «глубинники» из ПГУ КГБ и начали реализацию своего плана.

В советской печати этот визит преподносили как вполне заурядное событие, однако многие западные советологи, а также современные историки и мемуаристы расценили данную поездку как своеобразные «смотрины» М. С. Горбачева, после которых премьер-министр М. Тэтчер в личном разговоре с Р. Рейганом прямо заявила, «что с ним можно иметь дело». Это заявление британского премьера, конечно, было неслучайным, так как, по признанию самого М. С. Горбачева, во время их разговора по разоружению он «разложил» перед М. Тэтчер «большую карту, на которую в тысячных долях были нанесены все запасы ядерного оружия», которых было «достаточно, чтобы уничтожить всю жизнь на Земле».