От политики «разрядки» до «крестового похода» в 1965–1985 годах

Приход к власти нового «коллективного руководства» неизбежно поставил на повестку дня вопрос о корректировке прежнего хрущевского курса на мировой арене, который в последнее время приобрел откровенно волюнтаристский характер. Причем в тот период как корректировка самого курса, так и выбор его приоритетов осуществлялись в полном смысле коллективно и внутри всего Президиума-Политбюро ЦК, и в рамках правящего «триумвирата» в составе А. Н. Косыгина, Л. И. Брежнева и Н. В. Подгорного. При этом, по свидетельству многих мемуаристов (А. М. Александров-Агентов, Г. А. Арбатов, А. Е. Бовин, О. А. Трояновский), в тот период первую скрипку на мировой арене играл отнюдь не Л. И. Брежнев, еще особо не вникавший в сложнейшие перипетии международных отношений, а А. Н. Косыгин, который и сам был совершенно не прочь играть подобную роль.

После отставки Н. С. Хрущева одним из главных направлений советской внешней политики становится нормализация межгосударственных отношений с ведущими европейскими державами, прежде всего с Францией, где в декабре 1965 года по итогам первых прямых всеобщих выборов генерал Шарль де Голль был вторично избран президентом страны на семилетний срок. В Москве прекрасно знали, что, в отличие от Вашингтона, Париж никогда не рассматривал всерьез перспективу возможной глобальной войны против Советского Союза и не видел особых оснований подозревать саму Москву в каком-либо намерении развязать полномасштабный конфликт на Европейском континенте или в любом другом регионе мира. Парижские военные стратеги исходили из того, что для Франции существует гипотетическая и ограниченная советская угроза, которую она в состоянии сдержать собственным, в том числе и ядерным, потенциалом, который тогда насчитывал чуть более 30 ядерных боезарядов. Таким образом, Париж де-факто отделил себя как от безопасности всего «коллективного» Запада, так и от безопасности самих США. Более того, генерал Ш. де Голль отвергал постоянную сосредоточенность американских правящих кругов на неизбежной войне со всем социалистическим блоком и выступал с концепцией «обороны по всем азимутам» или «многостороннего сдерживания», в рамках которой любой гипотетический конфликт с Москвой или с ее военными союзниками по ОВД рассматривался в Париже как один из нескольких возможных негативных сценариев развития международной ситуации. Весь французский политический бомонд, будучи неотъемлемой частью западной цивилизации, вовсе не желал участвовать в войне против СССР, если бы это не было продиктовано реальными интересами самой Франции.

Открытое стремление Парижа к обособлению внутри военно-политической стратегии западных держав особо усилилось по мере разрастания гражданской войны во Вьетнаме и открытого вмешательства США в данный военный конфликт в марте 1965 года. Париж крайне резко «наехал» на Вашингтон не только за начало самой Вьетнамской кампании, но и потому, что лично Ш. де Голль совершенно обоснованно подозревал «американских ястребов» в горячем желании присвоить французское «колониальное наследство» и взять под свой контроль важный геополитический плацдарм в Индокитае, который совсем недавно был французской вотчиной. Кроме того, Париж, конечно, учитывал и фактическую вовлеченность в этот давний военный конфликт Москвы и Пекина, которые действовали на стороне Северного Вьетнама. Расклад сил во многом напоминал Корейскую войну, и президент Ш. де Голль не исключал расширения масштабов этого конфликта за счет неконтролируемой эскалации противостояния США с СССР и КНР. Реальный риск вновь стать заложником очередной советско-американской конфронтации не устраивал французское политическое руководство, и именно поэтому Париж пришел к заключению о необходимости принятия радикальных решений на сей счет.

Еще в самом начале февраля 1965 года Ш. де Голль официально объявил об отказе использовать доллар во всех международных расчетах и о переходе его страны на единый золотой стандарт. Затем в начале сентября он заявил о том, что Франция более не считает себя связанной прежними обязательствами перед союзниками по НАТО. И, наконец, 21 февраля 1966 года на своей традиционной пресс-конференции французский президент официально заявил о выходе страны из военной организации НАТО. Мотивируя принятое решение, он пояснил, что «в связи с изменившимися условиями в мире» и отсутствием реальной «коммунистической агрессии», политика, проводимая в рамках НАТО, противоречит интересам Франции и может привести к ее вовлечению в ненужные военные конфликты. Одновременно французское правительство во главе с давним другом президента Жоржем Помпиду в своей официальной ноте Вашингтону потребовало вывести штаб-квартиру НАТО из Парижа, ликвидировать 29 натовских баз и до апреля 1967 года вывести с территории Франции все американские войска численностью 33 тыс. военнослужащих. Чуть позже, уже в июле 1966 года, все французские вооруженные силы, прежде всего 72 тыс. военнослужащих, находящихся на территории ФРГ и Западного Берлина, были переподчинены национальному командованию, а в октябре того же года все французские штабисты покинули и Постоянный комитет Совета НАТО, штаб-квартира которого была срочно переведена в Брюссель. В свою очередь все эти события спровоцировали очередной виток противостояния между «голлистами» и «атлантистами» внутри ФРГ, что, по сути, привело к полной заморозке франко-германских отношений на мировой арене.

Как считают ряд историков (А. Д. Богатуров, В. В. Аверков), сделав столь резкий поворот в отношениях с США и НАТО, французское политическое руководство понимало, что ему предстояло разъяснить стратегический смысл содеянного им для советско-французских отношений. Именно поэтому президенту Ш. де Голлю было крайне важно, чтобы Москва не только заметила, но и реально оценила новую позицию Франции как страны, более не желавшей связывать себя «солидарной ответственностью» с Вашингтоном и блоком НАТО в каких-либо военно-стратегических вопросах. Однако независимость Франции от НАТО имела практический смысл только в том случае, если Москва перестала бы видеть Францию в одном ряду с США и другими натовскими странами в качестве гипотетического противника. Вот почему сразу после решения о выходе из НАТО Шарль де Голль, которого вся «атлантическая» пресса Европы и США окрестила предателем, откликнувшись на личное приглашение председателя Президиума Верховного Совета СССР Николая Викторовича Подгорного, отправился с официальным визитом в Москву.

Этот визит, которому сам Ш. де Голль придавал особое значение, состоялся 20 июня — 1 июля 1966 года. Вместе с официальной делегацией, в состав которой входил министр иностранных дел Морис Кув де Мюрвиль, в Москву прибыли супруга и сын французского президента Ивонна и Филипп. Первые два дня Ш. де Голль находился в Москве, где в присутствии А. А. Громыко по отдельности провел переговоры с А. Н. Косыгиным, Н. В. Подгорным и Л. И. Брежневым. 23 июня он прилетел в Новосибирск, где почти два дня посещал промышленные и научные объекты, в том числе знаменитый Академгородок СО АН СССР, по территории которого высокого французского гостя сопровождал сам академик М. А. Лаврентьев. Из сибирской столицы Ш. де Голль вылетел на Байконур, где лично наблюдал старт космической ракеты «Восток-2М». А на следующий день он уже прилетел в Ленинград, где, помимо посещения Пискаревского кладбища, Эрмитажа и Петродворца, провел новый раунд важных переговоров с А. Н. Косыгиным. Из северной столицы высокий французский гость переехал в Киев, где особо радушный прием ему оказали оба украинских руководителя — П. Е. Шелест и В. В. Щербицкий. А уже на следующий день генерал Ш. де Голль прилетел в Волгоград, где посетил Мамаев курган, а затем Волгоградскую ГЭС. Наконец, из волжской твердыни он вернулся в Москву, где посетил могилу И. В. Сталина и легендарную Таманскую дивизию, где его встречал министр обороны СССР маршал Р. Я. Малиновский. Здесь же он провел новый раунд переговоров уже со всем составом высшего советского руководства, по итогам которых был подписан целый пакет межгосударственных соглашений, в том числе знаменитая советско-французская Декларация, ставшая одним из основополагающих документов двусторонних отношений Парижа и Москвы. Более того, как считают целый ряд историков (И. А. Колосков, К. П. Зуева, В. Г. Сироткин), по существу, эта Декларация стала «первым документом разрядки» и «провозглашала незыблемость послевоенных европейских границ и согласованные принципы по безопасности и сотрудничеству» в Европе, которая в планах самого Ш. де Голля должна стать единой «Европой от Атлантики до Урала».

В этой Декларации были изложены главные итоги прошедших переговоров и обмена мнениями по важнейшим проблемам международной обстановки, прежде всего в Юго-Восточной Азии, зафиксированы основные направления дальнейшего развития советско-французских отношений, выражена общая позиция по проблемам «разрядки» напряженности, нормализации отношений между всеми европейскими державами, постепенного раз-вития плодотворного сотрудничества между ними и особо отмечено единство взглядов обеих сторон в отношении необходимости строжайшего соблюдения Устава ООН. В данной Декларации также говорилось, что правительства обеих держав договорились на регулярной основе «продолжить практику консультации по европейским и международным проблемам, представляющим взаимный интерес», а также по вопросам двусторонних отношений, «имея в виду общее стремление обеих сторон развивать дружественные связи и углублять сотрудничество между СССР и Францией». Для реализации всех достигнутых договоренностей были приняты решения об установлении линии прямой связи между Кремлем и Елисейским дворцом, а также о создании Постоянно действующей смешанной советско-французской комиссии для регулярного рассмотрения практических вопросов выполнения всех подписанных торгово-экономических и научно-технических соглашений, в том числе по изучению и освоению космического пространства в мирных целях.

Кстати, как позднее вспоминал брежневский помощник А. М. Александров-Агентов, для Л. И. Брежнева как дебютанта в большой политике Ш. де Голль стал самым удобным партнером по переговорам не только по причине своей личной предрасположенности к установлению самых тесных и дружеских контактов с Москвой, но и в силу совпадения позиций по целому ряду международных вопросов, в частности осуждения агрессивной политики США в Индокитае и проблемам европейской безопасности. Л. И. Брежнев остался очень доволен результатами этого визита, а о самом Ш. де Голле «отзывался с восхищением».

Существует представление, что в ходе приватных переговоров с советским премьером генерал Ш. де Голль даже предложил ему восстановить прежний советско-французский договор о дружбе и взаимопомощи, подписанный в Москве в декабре 1944 года В. М. Молотовым и Ж. Бидо, но затем досрочно аннулированный в мае 1955 года Верховным Советом СССР, вскоре после подписания Парижских соглашений. А. Н. Косыгин вроде как бы дал добро на это предложение французской стороны, однако после заседания Политбюро и резкой отповеди Л. И. Брежнева он взял свои слова обратно и вопрос об этом договоре отпал сам собой. На самом деле, это байка, поскольку Париж, даже несмотря на выход из военных структур НАТО, никогда бы не стал связывать себя аналогичными военными обязательствами с Москвой. Позднее в своих известных мемуарах «Памятное» это косвенно подтвердил и А. А. Громыко, написавший о том, что его попытка обсудить с Ш. де Голлем «политический договор» между двумя странами не увенчалась успехом, так как его визави «изящно ушел от определенного ответа, не сказав ни да ни нет».

Визит Ш. де Голля в Москву вывел советско-французские отношения на новый, куда более высокий уровень, и уже 1–9 декабря 1966 года с ответным визитом во Франции побывал глава советского правительства А. Н. Косыгин. По итогам этой поездки, в ходе которой прошли переговоры с Ш. де Голлем и Ж. Помпиду, были подписаны Консультативная конвенция и совместное Заявление по международной проблематике, в котором был поставлен вопрос и о проведении Общеевропейского совещания по вопросам сотрудничества и безопасности на континенте. Затем в конце января 1967 года решением «Большой комиссии» была создана Французско-советская торговая палата со штаб-квартирой в Париже и представительством в Москве, а летом того же 1967 года А. Н. Косыгин вновь посетил Францию, где дважды встретился с Ш. де Голлем. Кстати, вскоре после этого визита позиция Парижа по вопросу проведения международной конференции по европейской безопасности стала меняться в положительную сторону. И уже в начале февраля 1968 года в ходе визита в Париж главы 1-го Европейского отдела советского МИДа Анатолия Гавриловича Ковалева руководство Пятой республики дало свое согласие на проведение советско-французских консультаций по данному вопросу. А через месяц министр иностранных дел Франции Морис Кув де Мюрвиль и советский посол в Париже Валериан Александрович Зорин договорились начать такие консультации в мае 1968 года.

Казалось бы, советско-французские отношения уже окончательно вышли на вполне стабильный и доверительный уровень. Но события «Пражской весны» на время прервали их поступательный ход. Париж и лично генерал Ш. де Голль болезненно, но в целом вяло отреагировали на ввод советских войск в Чехословакию. Но тем не менее в советско-французских отношениях наступил очередной кризис, хотя он носил не столь продолжительный и острый характер, как это представлялось изначально.

Восстановление прежнего уровня межгосударственных отношений двух держав уже пришлось на президентство Жоржа Помпиду, который въехал в Елисейский дворец после изнурительной избирательной гонки в конце июня 1969 года. Будучи, как и генерал Ш. де Голль, с которым к тому времени он уже окончательно разошелся, противником «атлантизма» в американской упаковке, Ж. Помпиду пошел на восстановление прежнего уровня отношений с СССР. Уже 6-13 октября 1970 года Ж. Помпиду посетил с официальным визитом Советский Союз, где, помимо Москвы, побывал в Ташкенте, только что отстроенном после страшного землетрясения четырехлетней давности, и Байконуре. По итогам его переговоров с Л. И. Брежневым, А. Н. Косыгиным и Н. В. Подгорным был торжественно подписан новый Протокол о политических консультациях, который четко регламентировал сам порядок и периодичность советско-французских контактов на уровне министров иностранных дел по ключевым вопросам международного сотрудничества и незамедлительного реагирования на реальные угрозы европейской и мировой стабильности и безопасности, что, по оценкам большинства историков и дипломатов, стало беспрецедентным шагом для всей послевоенной истории международных отношений. Затем 25–30 октября 1971 года состоялся ответный визит Л. И. Брежнева в Париж, итогом которого стало подписание новой советско-французской Декларации и Принципов сотрудничества двух стран. В данных документах был зафиксирован «новый шаг» в развитии межгосударственных отношений СССР и Франции, которые строятся на принципах «нерушимости нынешних границ, невмешательства во внутренние дела, независимости, равенства, отказа от применения силы или угрозы ее применения» и «служат хорошим примером равноправного сотрудничества государств с различным общественным устройством». В ходе же самих переговоров Л. И. Брежнев и Ж. Помпиду нашли немало точек соприкосновения, в том числе по вопросам разрешения Ближневосточного кризиса, осуждения американской агрессии в Индокитае, нормализации отношений ГДР и ФРГ и принятия их в состав ООН, подготовки и проведения Общеевропейского совещания по сотрудничеству и безопасности на континенте, а также созыва Конференции всех 5 ядерных держав и Всемирной конференции по разоружению.

В последующие годы состоялись еще три встречи лидеров двух стран. Сначала в середине января 1973 года по просьбе Ж. Помпиду был организован его рабочий визит в Минскую область, где он провел приватные переговоры с Л. И. Брежневым в небольшом белорусском городе Заславле. Одной из главных тем прошедшей встречи стало согласование всей повестки дня предстоящего Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, вопрос о проведении которого уже стали обсуждать рабочие группы, собравшиеся в Хельсинки в конце ноября прошедшего года. Затем в конце июня 1973 года с аналогичным рабочим визитом Францию посетил советский лидер, которого Ж. Помпиду принимал в знаменитом замке Рамбуйе, где они обсудили отношения с США, Ближневосточный кризис и Вьетнамскую войну. И, наконец, прощальная встреча лидеров двух держав прошла опять-таки на территории Советского Союза, в курортной Пицунде, куда смертельно больной раком крови французский президент прилетел за три недели до своей смерти, 11–13 марта 1974 года. На сей раз в центре их разговора был германский вопрос, в том числе проблема «ядерного вооружения Германии». Ж. Помпиду крайне беспокоил этот вопрос, и он в сердцах даже заявил генсеку, что «за этими молодчиками нужен глаз да глаз как на Западе, так и на Востоке». Кстати, как позднее вспоминал тот же А. М. Александров-Агентов, именно с Ж. Помпиду у Л. И. Брежнева сложились самые теплые отношения, ему импонировали его «народный стиль» общения, и он чувствовал себя с ним «как-то раскованно». Новая страница советско-французских отношений была уже связана с именем его преемника Валери Жискар д'Эстена, с которым Л. И. Брежнев впервые встретится в том же замке Рамбуйе в самом начале декабря 1974 года. Но об этом мы поговорим чуть позже.

Одновременно с улучшением советско-французских отношений начался процесс нормализации отношений и с Западной Германией. В историографии этот процесс традиционно связывают с событиями сентября 1969 года, когда в ходе очередных парламентских выборов правящий блок ХДС/ХСС во главе с Куртом Георгом Кизингером потерпел сокрушительное поражение и к власти впервые пришла коалиция СДПГ/СвДПГ во главе с Вилли Брандтом, который уже в конце октября занял пост федерального канцлера ФРГ. Считается, что именно лидер германских социал-демократов, который еще в декабре 1966 года в правительстве «большой коалиции» ХДС/ХСС и СДПГ занял важные посты вице-канцлера и министра иностранных дел, гораздо лучше иных германских политиков и экспертов понимал, что политика Москвы в германском вопросе была скорее оборонительной, чем наступательной, правда с элементами «активной обороны». Сам В. Брандт, занимая многие годы пост правящего бургомистра Западного Берлина, никогда не демонизировал Советский Союз и считал не только неизбежным, но и крайне полезным наладить более доверительный диалог с Москвой и открыто говорил, что бескомпромиссная политика конфронтации с СССР не приближает решение германского вопроса, а, напротив, осложняет обстановку в Европе. Поэтому, не отказываясь от главной стратегической задачи объединения Германии, он был абсолютно убежден в том, что путь к скорейшему решению этой главной задачи надо начинать с примирения с Москвой, устранения всех препятствий для общеевропейского диалога и «включения-погружения» обеих Германий в процесс общеевропейского сотрудничества, который позволит в конце концов найти взаимоприемлемое решение германской проблемы.

Вместе с тем справедливости ради стоит заметить, что подобные идеи витали в воздухе задолго до В. Брандта. Крупные знатоки западногерманской внешней политики, в частности А. М. Филитов, О. В. Дьячкова, Н. В. Павлов и А. А. Новиков, не раз писали о том, что еще с конца 1964 года правительство ХДС/ХСС Л. Эрхарда — Г. Шредера в условиях острейшей борьбы «голлистов» и «атлантистов» в самой ФРГ были вынуждены «очень осторожно», но тем не менее всё же «начать поворачивать в сторону Восточной Европы». Более того, в одном из официальных заявлений федеральный канцлер Людвиг Эрхард заявил, что его правительство всячески «приветствует развитие контактов с Советским Союзом в целях ликвидации общей напряженности». Хотя при этом следует особо заметить, что гибкая политика «атлантистов» Л. Эрхарда — Г. Шредера в сфере «восточной политики» вовсе не распространялась на ГДР, которую в правящих кругах ФРГ по-прежнему именовали «советской зоной».

Ответ Москвы на изменение риторики Бонна не заставил себя ждать, и уже в сентябре 1964 года Москва публично заявила о желании Н. С. Хрущева посетить ФРГ с официальным визитом «с намерением проводить в отношении Федеративной республики принципиально иную, новую политику». Но, как известно, в октябре 1964 года Н. С. Хрущев был снят со всех партийно-государственных постов, и на время пришлось «отказаться от надежды на улучшение советско-германских отношений». Более того, как уверяют Н. В. Павлов и А. А. Новиков, «восточная политика» кабинета Л. Эрхарда натолкнулась на противодействие со стороны СССР. Новое советское руководство развернуло целую кампанию по разоблачению «милитаристских приготовлений» ФРГ, в том числе из-за поддержки Л. Эрхардом и Г. Шредером старой идеи создания Международных ядерных сил и войны США во Вьетнаме, а также жесткого следования «доктрине В. Хальштейна» в отношении ГДР. Неслучайно уже в декабре 1965 года министр иностранных дел А. А. Громыко прямо назвал ФРГ «оголтелым нарушителем мира и спокойствия в Европе».

Вместе тем, как уверяют ряд историков (X. Хафтендорн), в конце того же года во время своего визита в Москву у статс-секретаря германского МИДа Карла Вальтера Карстенса «сложилось впечатление, что советское правительство проявило заинтересованность в возобновлении диалога с ФРГ». И именно поэтому федеральное правительство решило само выступить с дипломатической инициативой, которая продемонстрировала бы его реальную готовность к «разрядке» международной напряженности. В конце марта 1966 года Л. Эрхард направил всем державам, кроме ГДР, «Ноту федерального правительства по вопросам разоружения и обеспечения мира», сразу получившую название «Мирной ноты Эрхарда». Как считают ряд авторов (Н. В. Павлов, А. А. Новиков), именно этот документ, ставший зримым свидетельством сдвига во внешнеполитическом курсе ФРГ, стал «заключительным аккордом канцлерства Л. Эрхарда и нереализованным началом новой немецкой “восточной политики”». Хотя, как признали те же авторы, при Л. Эрхарде и Г. Шредере «не произошло кардинальных изменений во внешнеполитическом курсе ФРГ, налицо было лишь некоторое… смещение акцентов: правительство начало бросать осторожные взгляды на Восток».

Новая страница в истории внешней политики ФРГ была связана с приходом к власти «большой коалиции» в составе ХДС/ХСС и СДПГ, где весь блок внешней и «германской» политики оказался под контролем лидеров СДПГ Вилли Брандта и министра внутригерманских отношений Герберта Венера. Хотя, как справедливо указали целый ряд историков (Н. А. Нарочницкая, Н. В. Павлов, А. А. Новиков, К. Хакке), «внешняя политика “большой коалиции” представляла собой компромисс», поскольку «ХДС/ХСС и СДПГ договорились проводить более независимую политику как в отношении Вашингтона, так и в отношении Парижа, и активизировать свои усилия на восточном направлении». При этом начавшийся процесс «разрядки» между СССР и США почти никак не повлиял на внешнюю политику нового кабинета К. Г. Кизингера даже несмотря на то, что германский МИД возглавил В. Брандт. Как писали многие историки, политики и эксперты, большинство членов «большой коалиции» из блока ХДС/ХСС уже давно и прочно «обосновались в окопах “холодной войны” и реально не могли преодолеть инерцию конфронтационного мышления». Но вместе с тем важным достижением «большой коалиции», в отличие от «малой коалиции» Л. Эрхарда — Г. Шредера, стало то, что именно К. Г. Кизингеру и В. Брандту все же удалось примирить «голлистов» и «атлантистов» и существенно улучшить отношения с Парижем, проявляя «величайшую покладистость» в отношениях с генералом Шарлем де Голлем, что неизбежно привело к нормализации советско-германских отношений.

Уже в середине декабря 1966 года в первом правительственном заявлении К. Г. Кизингер, опираясь на поддержку В. Брандта и его ближайшего соратника Эгона Бара, впервые уделил особое внимание отношениям с Советским Союзом и налаживанию взаимовыгодного диалога с ним. Более того, в том же заявлении правительство «большой коалиции» сделало существенный шаг в сторону от «доктрины В. Хальштейна», предложив всем восточноевропейским правительствам установить дипломатические отношения с ним, не разрывая связей с ГДР. В итоге на свет появилась «теория природного изъяна», которая, по сути, позволила боннскому правительству пробить первую брешь в реализации своей «восточной политики» и уже в январе 1967 года установить дипломатические отношения с Румынией. Правда, данный шаг был довольно болезненно встречен руководством ГДР, и уже в начале февраля 1967 года на совещании министров иностранных дел стран — участниц ОВД в Варшаве по его инициативе был принят так называемый антипод «доктрины В. Хальштейна», получивший название «доктрины В. Ульбрихта», которая гласила, что страны Варшавского блока не должны идти на нормализацию своих отношений с ФРГ до тех пор, пока боннский кабинет «не пойдет на контакты с ГДР, признав ее если не в международно-правовом, то хотя бы в формальном плане».

Эту позицию восточногерманского руководства, особенно после событий «Пражской весны», всецело разделяло и советское руководство, которое, взяв на вооружение новую «доктрину Л. И. Брежнева», даже наложило вето на горячее желание Т. Живкова и Я. Кадара пойти на установление дипотношений с ФРГ. Более того, как считают ряд историков (Н. В. Павлов, А. А. Новиков), исходя из хорошо известного принципа, что «лучшая защита — это нападение», высшее советское руководство осенью 1968 года инициировало начало целой пропагандистской кампанию по дискредитации ФРГ, «правительство которой ведет подготовку к войне» и активно подстрекает рост реваншистских и милитаристских настроений в западногерманском обществе.

Между тем Советский Союз, пытаясь преодолеть возникшую изоляцию на мировой арене после событий «Пражской весны», уже в середине марта 1969 года на Будапештском совещании Политического консультативного комитета стран — участниц ОВД предложил провести общеевропейскую конференцию по безопасности и сотрудничеству в Европе. Как ни странно, но именно кабинет К. Г. Кизингера — В. Брандта первым проявил интерес к этому предложению и уже в июле 1969 года в преддверии новых парламентских выборов не только заявил о своем желании провести двусторонние переговоры с Москвой по вопросу «неприменения силы», но и выразил полную готовность принять участие в общеевропейской конференции по безопасности при обязательном участии в ней представителей США и Канады. Более того, еще в апреле 1969 года был подписан межправительственный договор между СССР и ФРГ о строительстве двух заводов по производству труб большого диаметра, а в июне на Ганноверской ярмарке министр внешней торговли СССР Николай Семенович Патоличев и министр экономики ФРГ Карл Шиллер детально обсудили возможность заключения знаменитой сделки века «газ на трубы», которая будет официально оформлена в городе Эссене между Минвнешторгом СССР и немецкими концернами «Рургаз» и «Маннесман» отдельным соглашением, подписанным 1 февраля 1970 года. Кроме того, немаловажным сигналом того, что правящие круги ФРГ были готовы сделать прорыв на «восточном направлении», стало избрание новым президентом ФРГ одного из самых активных сторонников «новой восточной политики» Густава Хайнемана.

Однако настоящий прорыв в советско-германских отношениях наступил только тогда, когда в конце октября 1969 года по итогам парламентских выборов к власти впервые пришла коалиция СДПГ/СвДП, где первую скрипку стали играть новый федеральный канцлер Вилли Брандт и вице-канцлер и министр иностранных дел Вальтер Шееле, в лице которого, как выразились ряд историков, лидер германских социал-демократов «нашел уникального партнера для реализации своего внешнеполитического курса». Сразу после победы на выборах новое правительство ФРГ огласило свою программу, где впервые признало сам факт существования ГДР как независимого германского государства. Хотя, впрочем, это вовсе не означало намерения ФРГ официально признать своего восточного соседа. Данная программа В. Брандта содержала лишь призыв к поиску путей для улучшения отношений между двумя Германиями параллельно с углублением сотрудничества ФРГ в рамках НАТО. Хотя тогда же новое правительство ФРГ направило ноты правительствам СССР и Польши с предложением начать реальное обсуждение всех нерешенных проблем, на что были немедленно получены положительные ответы из Москвы и Варшавы.

Затем в конце ноября 1969 года кабинет В. Брандта заявил о присоединении ФРГ к Договору о нераспространении ядерного оружия в качестве неядерного государства, официально отказавшись от каких-либо претензий на обладание им. Этот шаг вызвал вздох облегчения в Москве, поскольку был наконец-то устранен один из главных источников недоверия советского руководства к официальному Бонну. А уже через неделю, в начале декабря, Первый секретарь ЦК СЕПГ Вальтер Ульбрихт по подсказке Москвы направил Вилли Брандту перечень конкретных предложений о мерах улучшения отношений между ГДР и ФРГ, которые были приняты к рассмотрению боннской стороной, и вскоре начались первые контакты на уровне советников глав двух государств. Тогда же по предложению ФРГ была достигнута принципиальная договоренность о начале новых четырехсторонних консультаций полномочных представителей СССР, США, Великобритании и Франции о статусе Западного Берлина.

Все эти перемены ускорили столь желанный компромисс по вопросу о созыве Общеевропейского совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, и в начале декабря 1969 года на сессии Совета НАТО было решено согласиться с предложением стран — участниц ОВД о созыве общеевропейского совещания, но при условии, что на этот представительный форум в качестве равноправных участников будут приглашены США и Канада. Таким образом, уже с конца 1969 года на Европейском континенте де-факто начался так называемый Общеевропейский процесс, или многосторонний диалог и реальное сотрудничество, в котором стали участвовать все европейские державы вне зависимости от их блоковой и «формационной» принадлежности.

Как считают многие историки и мемуаристы, первый камень в фундамент всей «восточной политики» был заложен заключением 12 августа 1970 года знаменитого Московского договора, в котором были зафиксированы основные принципы советско-западногерманских отношений. Для кабинета В. Брандта — В. Шееля этот прорыв в отношениях с Москвой носил исключительно важный характер, поскольку в самом Бонне прекрасно сознавали, что «восточная», как и новая «германская» политика, может быть реализована только при учете коренных советских интересов.

Надо сказать, что подготовка к подписанию данного договора стартовала почти за год до этого события. Так, еще в конце сентября 1969 года в Нью-Йорке между В. Брандтом и А. А. Громыко состоялись первые консультации по практическим вопросам двусторонних отношений. Затем в середине октября, когда в бундестаге дебатировалось правительственное заявление СДПГ/СвДП по этой проблеме, новый министр иностранных дел ФРГ Вальтер Шеель и советский посол в Бонне Семен Константинович Царапкин договорились о возобновлении переговоров об отказе от применения силы. Но самое главное состояло даже в том, что параллельно с официальными контактами в конце того же года начался неофициальный диалог по каналу секретной связи, который был создан советской стороной по прямому указанию Ю. В. Андропова. Главными переговорщиками по этому каналу стали В. Брандт и Л. И. Брежнев, а его фактическими модераторами — государственный секретарь канцелярии федерального канцлера ФРГ Эгон Бар и полковник КГБ Вячеслав Ервандович Кеворков, принимавший самое активное участие в его создании.

Чуть позже, в самом конце января 1970 года, в Москве начался целый раунд активных переговоров Э. Бара с министром иностранных дел А. А. Громыко, который продолжался почти 4 месяца, вплоть до конца мая 1970 года. Кроме того, тогда же в Варшаве статс-секретарь германского МИДа Георг Фердинанд Дуквиц приступил к переговорам с главой польского МИДа Стефаном Ендриховским, а в самом Бонне начались первые раунды четырехсторонних переговоров по вопросу об урегулировании положения вокруг Западного Берлина.

Между тем в апреле 1970 года В. Брандт отправился с официальным визитом в Вашингтон, где детально обсудил с президентом Р. Никсоном программу улучшения отношений ФРГ со всеми странами социалистического блока, прежде всего с Советским Союзом, Польшей и Чехословакией. В основу этой программы была положена идея признания существующих реальностей, прежде всего новых «восточных границ» ФРГ и самой ГДР. Американская Администрация, прежде всего президентский советник по нацбезопасности Генри Киссинджер, поначалу с опаской отнеслась к новой «восточной политике» В. Брандта. В частности, он полагал, что этот политический курс станет «модернизированным и довольно эффективным вариантом старой политики “германского воссоединения”, в ходе которой германогерманское сближение может в отдаленном будущем стать базой для «националистической и нейтралистской программы» единой Германии. Однако в ходе прошедших переговоров Р. Никсон и Г. Киссинджер дали добро на реализацию «восточной политики» В. Брандта, но при условии, что улучшение отношений со странами социалистического блока не подорвет сотрудничества ФРГ с НАТО. Однако данное предостережение, в принципе, было излишним, поскольку, в отличие от французского президента, В. Брандт был убежденным «атлантистом» и в его планы отнюдь не входил отход от военного союза с НАТО и США.

Между тем в конце мая 1970 года по итогам переговоров А. А. Громыко и Э. Бара на свет появился «документ Бара», в котором ФРГ взяла на себя обязательство «в настоящем и будущем уважать нерушимость границ» всех европейских государств, включая границу по Одеру и Нейсе и границу между ФРГ и ГДР, а также не выдвигать территориальных претензий какой-либо стране вообще. Со своей же стороны Советский Союз отказался от своих прав на военное вторжение, вытекавших из положения Устава ООН о «вражеском государстве».

Последним решительным шагом на пути к подписанию Московского договора стали довольно жесткие переговоры А. А. Громыко и В. Шееля, прошедшие в Москве 17 июля — 7 августа 1970 года. При всей своей сложности они завершились приемлемым для обеих сторон результатом, что создало необходимые условия для официального визита В. Брандта в Москву. Однако, как позднее уверял Юлий Александрович Квицинский, бывший в ту пору вторым секретарем 3-го Европейского (германского) отдела МИДа, в ходе 15 переговорных раундов А. А. Громыко, «как мог, бился против любых двусмысленностей Московского договора». Но в конце концов под сильным давлением Кремля ему пришлось «пропустить» эти двусмысленности, поскольку в окружении генсека не раз с раздражением говорили, что «своим упрямством министр все может испортить».

11 августа 1970 года канцлер В. Брандт во главе большой правительственной делегации прибыл с официальным визитом в Москву. А уже 12 августа в Екатерининском зале Московского Кремля в присутствии Л. И. Брежнева и всех членов Политбюро ЦК А. Н. Косыгин, А. А. Громыко, В. Брандт и В. Шеель подписали исторический Московский договор, состоящий всего из 5 статей. В соответствии с принципами Устава ООН обе стороны данного договора обязались решать все спорные вопросы исключительно мирными средствами, воздерживаться от применения силы или угрозы ее применения, признали нерушимыми сейчас и в будущем границы всех европейских государств, как они проходили на день подписания договора, в том числе по линии Одер — Нейсе, которая являлась западной границей ПНР, и границу между ФРГ и ГДР, отказались от каких-либо территориальных претензий к кому бы то ни было в настоящем и будущем, в том числе на все бывшие германские земли, перешедшие после окончания войны к СССР и Польше, и т. д. Кстати сказать, подписание этого договора «обмывали» не только на официальном приеме в Грановитой палате Московского Кремля, но и в ресторане «Седьмое небо» на Останкинской телебашне, куда В. Брандта пригласил лично А. Н. Косыгин.

Как позднее вспоминал брежневский помощник А. М. Александров-Агентов, генсек придавал особое значение этому договору и очень переживал, когда в мае 1972 года во время его ратификации в германском бундестаге фракция ХДС/ХСС подняла целую бучу, громогласно обвиняя В. Брандта и В. Шееле в измене национальным интересам страны. Но все, к счастью, утряслось, и 3 июня 1972 года после обмена ратификационными грамотами Московский договор вступил в законную силу.

Дальнейшие шаги по развитию советско-германских отношений нашли свое отражение в отдельном документе, который тоже был подписан в Москве, — «Договоренности о намерениях сторон», — где правительство ФРГ заявило о своей готовности нормализовать отношения с ГДР на твердой договорной базе и строить свои отношения с ней «на основе полного равноправия, отсутствия дискриминации и уважения ее независимости и самостоятельности». Здесь же было заявлено о намерении принять все меры по вступлению двух германских государств в ООН, а также о желании боннского правительства урегулировать с ЧССР все вопросы, связанные с признанием «ничтожности» Мюнхенского договора. Наконец, в этом соглашении было четко зафиксировано взаимопонимание относительно того, что Московский договор и аналогичные договоры ФРГ с ГДР, ПНР и ЧССР представляют собой единое целое и создают реальную базу для подготовки и успешного проведения Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе.

Кстати, как подметили ряд авторов (Н. В. Павлов, А. А. Новиков), подписание московских документов немецкая делегация сопроводила «Письмом о единстве германской нации», считая его неотъемлемой составной частью всех московских соглашений. Однако советские дипломаты и ученые, считавшие, что данное «Письмо» В. Шееля на имя А. А. Громыко, где речь шла о том, что Московский договор никак не противоречит «достижению единства немецкой нации мирным путем», не является международно-правовым актом, а значит, не может быть источником прав и обязательств двух сторон, долгие годы его не афишировали. Однако именно это обстоятельство, по мнению того же Ю. А. Квицинского, сыграло зловещую роль в годы горбачевской перестройки и позволило позднее боннскому правительству, «не поперхнувшись, сожрать ГДР».

Логическим продолжением Московского договора, подписание которого вызывало немало критических выпадов со стороны коалиции ХДС/ХСС, стали переговоры о заключении аналогичных соглашений с Польшей и ЧССР. Что касалось Польши, то здесь не было особых проблем, и уже 7 декабря 1970 года Вилли Брандт и его коллега, глава польского правительства Юзеф Циранкевич, подписали Варшавский договор, де-юре закрепивший решения Потсдамской конференции, в том числе по пограничному вопросу. Однако в отношениях с ЧССР у ФРГ возникло немало острых проблем. И только 13 октября 1970 года, опираясь на московские «Договоренности о намерениях сторон», Прага и Бонн осторожно начали взаимный дипломатический зондаж, продолжавшийся более двух лет. Он завершился лишь 11 декабря 1973 года заключением Пражского договора «О взаимных отношениях между ЧССР и ФРГ», автографы под которым поставили тот же В. Брандт и его чехословацкий коллега Любомир Штроугал. А спустя 10 дней, 21 декабря 1973 года, были установлены дипотношения ФРГ с Венгрией и Болгарией.

Параллельно с решением межгосударственных проблем предстояло решить и болезненный вопрос по Западному Берлину, который постоянно «отравлял» отношения четырех великих держав. Официальные переговоры между ними были начаты в Бонне еще 26 марта 1970 года. Но шли они ни шатко ни валко без видимого результата более года. Как считают ряд авторитетных авторов (А. М. Филитов, Н. В. Павлов, А. А. Новиков), одним из главных препятствий, грозивших вообще сорвать всю «сделку» по Западному Берлину, была попытка Первого секретаря ЦК СЕПГ и председателя Государственного совета ГДР Вальтера Ульбрихта вынудить правительство ФРГ к юридическому признанию ГДР и ведению переговоров по данному вопросу не на уровне держав-победительниц, а на германо-германском уровне. Поэтому эту проблему надо было срочно решать.

3 мая 1971 года по настоятельной рекомендации Москвы в Берлине прошел Пленум ЦК СЕПГ, на котором В. Ульбрихт «по состоянию здоровья» покинул пост руководителя партии, сохранив за собой лишь пост главы Госсовета ГДР, а новым Первым секретарем ЦК был избран Эрих Хонеккер. В итоге переговоры сразу сдвинулись с мертвой точки, и уже 7 мая советский посол в Берлине Петр Андреевич Абрасимов, игравший ключевую роль в переговорном процессе по данной проблеме, проинформировал Москву, что «на переговорах имеется очевидный прогресс». А уже 28 мая 1970 года все участники переговоров согласились с новым проектом договора, ставшим основой для заключительного раунда всего переговорного марафона, который завершился 3 сентября 1971 года подписанием соглашения по Западному Берлину между полномочными представителями СССР, США, Франции и Великобритании. В соответствии с данным соглашением, в подготовке которого выдающуюся роль сыграли В. С. Семенов, П. А. Абрасимов, Ю. А. Квицинский и В. М. Фалин, и западная часть Берлина признавалась отдельной территориальной единицей с особым международным статусом под управлением бывших союзных держав. Было официально установлено, что Западный Берлин не является частью ФРГ и не будет управляться боннским кабинетом, что главным органом власти будет местный сенат, который должен самым тесным образом сотрудничать с властями трех великих держав. Вместе с тем это соглашение устанавливало четкий порядок поддержания связей между Западным Берлином и Западной Германией, гарантируя надежность всех коммуникаций между ними. Кроме того, все страны — подписанты данного договора согласились воздерживаться от применения силы по отношению к Западному Берлину, в том числе с целью изменения существующего статус-кво в одностороннем порядке.

Как считают многие историки и мемуаристы, новым важным шагом в деле нормализации советско-германских отношений стала встреча Л. И. Брежнева и В. Брандта 16–18 сентября 1971 года на крымской госдаче генсека в Нижней Ореанде, где обсуждались вопросы, связанные с ратификацией Московского и Варшавского договоров, со свежеиспеченным соглашением по Западному Берлину, с подготовкой Общеевропейского совещания по безопасности с участием США и Канады, а также с реальными перспективами вступления обоих германских государств в ООН. При этом советский лидер поставил вступление в силу соглашения по Западному Берлину в прямую зависимость от скорейшей ратификации западногерманским бундестагом всех «восточных договоров». Как вспоминал тот же А. М. Александров-Агентов, который очень подробно и живописно описал в своих мемуарах Крымскую встречу, она проходила тет-а-тет, только в присутствии его самого и Эгона Бара, и носила непринужденный и дружеский характер. Более того, именно тогда между двумя лидерами сложилась личная человеческая приязнь, которая позволила им «находить общий язык даже в весьма сложных и деликатных вопросах».

В целом же Крымская встреча зримо продемонстрировала новую, заметно возросшую роль ФРГ во всем процессе «разрядки» между Востоком и Западом и ознаменовала собой тот важный рубеж, с которого боннский кабинет стал более самостоятельно и уверенно участвовать в формировании всей мировой политики, что, кстати, зримо показали два официальных визита в Москву: министра иностранных дел ФРГ В. Шееля и его переговоры с Л. И. Брежневым, прошедшие 29 ноября, и лидера оппозиции, председателя ХДС и главы парламентской фракции ХДС/ХСС Р. Барцеля и его встреча с А. Н. Косыгиным, которая состоялась 14 декабря 1971 года. И, наконец, в июле 1972 года благодаря так называемой «формуле Фалина — Франка» было подписано крайне выгодное советско-западногерманское торговое соглашение, в которое был инкорпорирован и Западный Берлин.

Параллельно с нормализацией советско-западногерманских отношений был наконец-то начат и германо-германский диалог. Первыми ласточками этого диалога стали две встречи Вилли Брандта и председателя Совета Министров ГДР Вилли Штофа, которые прошли в марте и в мае 1970 года в Эрфурте и Касселе. И, хотя они закончились безрезультатно по причине неготовности боннского правительства признать международно-правовой статус ГДР, сам факт этих встреч говорил о многом.

Новый важный импульс диалогу двух Германий придали два события 1971 года: подписание четырехстороннего соглашения по Западному Берлину и смена руководства ГДР, где первую скрипку стал играть Э. Хонеккер, который, в отличие от В. Ульбрихта, не противодействовал давлению Москвы в вопросах «разрядки», а, напротив, твердо следовал в кильватере советской внешней политики и открыто демонстрировал свою полную готовность к переговорам с боннским кабинетом. Лишь после этого Эгон Бар и член Комитета по внешней политике Политбюро ЦК СЕПГ Михаэль Коль на базе новой «доктрины В. Шееля» начали реальный диалог по транзитному договору между ФРГ и ГДР, который был подписан 26 мая 1972 года. Это был первый межгосударственный договор ФРГ и ГДР, создавший необходимую базу для главных соглашений, имевших прорывной характер.

В середине июня 1972 года Э. Бар и М. Коль приступили к консультациям по Договору об основах отношений между ФРГ и ГДР, а уже в августе начались первые конфиденциальные контакты Э. Бара с Э. Хонеккером. Но решающий прорыв на переговорах произошел только 10 октября 1972 года в ходе личной встречи Э. Бара с Л. И. Брежневым, которая длилась более четырех часов. Именно тогда произошел настоящий перелом во всём переговорном процессе, который позволил уже 8 ноября парафировать Договор об основах отношений между ФРГ и ГДР. А официально он был подписан федеральным министром по особым поручениям Эгоном Баром и статс-секретарем гэдээровского МИДа Михаэлем Колем в Восточном Берлине 21 декабря 1972 года. Этот договор означал официальное признание государственного суверенитета ГДР, что не только привело к широкомасштабному развитию контактов двух германских государств и дипломатическому признанию ГДР со стороны многих, в том числе всех европейских государств, но и оказало самое позитивное влияние на весь общеевропейский процесс и принятие обоих государств в Организацию Объединенных Наций, которое состоялось 18 сентября 1973 года.

18-22 мая того же 1973 года состоялся и первый визит Л. И. Брежнева в ФРГ, который, по свидетельству А. М. Александрова-Агентова, прошел «в хорошей атмосфере и в конструктивном духе». В ходе этого визита был подписан целый пакет межгосударственных соглашений об экономическом, промышленном, научно-техническом и культурном сотрудничестве, а также заявлено о том, что Московский договор является настоящей «исторической вехой» не только в отношениях двух государств, но и для всего Европейского континента. А завершился этот визит неформальным приемом на личной вилле В. Брандта, который еще больше укрепил дружеские отношения лидеров двух стран.

К большому сожалению, эта встреча оказалась последней, так как в конце апреля 1974 года органы безопасности ФРГ неожиданно арестовали личного референта федерального канцлера Гюнтера Гийома, который оказался агентом (офицером) Министерства госбезопасности ГДР. Спустя две недели, в начале мая, В. Брандт взял на себя политическую ответственность за этот «инцидент» и объявил о своей отставке. А уже 16 мая был сформирован новый кабинет СДПГ/СвДП во главе с Гельмутом Шмидтом, который, по мнению известного советского американиста профессора С. М. Меньшикова, был «представителем правого и более проамерикански настроенного крыла партии».

По свидетельству того же А. М. Александрова-Агентова, отношения с новым канцлером уже носили не столь близкий характер в силу разных причин, в том числе болезненного состояния генсека. Тем не менее они встречались не раз, и Л. И. Брежнев еще дважды — в мае 1978 и в ноябре 1981 годов — посещал ФРГ с официальными визитами, в ходе которых они обсуждали целый комплекс проблем как двусторонних, так и международных отношений. Но об этой новой странице советско-западногерманских отношений мы поговорим чуть позже.

Кстати, надо сказать, что, по мнению ряда зарубежных авторов, в частности известной немецкой исследовательницы С. Шаттенберг, 1974 год стал своего рода Рубиконом внешнеполитических усилий Л. И. Брежнева по созданию по аналогии с «Большой тройкой» так называемой «Большой четверки» лидеров СССР, США, ФРГ и Франции. Однако трагический уход из жизни президента Ж. Помпиду, а затем неожиданные отставки В. Брандта и Р. Никсона поставили жирный крест на этом брежневском «проекте», что, в свою очередь, привело к затуханию, а затем и окончанию эры «разрядки».