Надо сказать, что этому знаменитейшему кризису, который в историографии всех его главных участников именуют либо «Карибским», либо «Кубинским ракетным», либо «Октябрьским», посвящено огромное количество различных как по масштабу, так и по значению статей, книг и монографий Ф. М. Сергеева, Б. Г. Путилина, Н. А. Шеповой, Р. Г. Пихои, С. Я. Лавренова, И. М. Попова, А. А. Фурсенко, Т. Нафтали, Н. Н. Ефимова, В. С. Фролова, В. А. Бородаева и К. Лечуги. Поэтому нам нет особой надобности слишком подробно останавливаться на нем. Однако на основных моментах этого важнейшего события эпохи все же следует остановиться, тем более что одним из его застрельщиков стал именно Н. С. Хрущев.

Как известно, 1 января 1959 года в результате успешного военного переворота или так называемой операции «Решающее вторжение» на Кубе наконец-то был свергнут ненавистный режим диктатора Фульхенсио Батисты и к власти пришло революционное правительство радикальных националистов во главе с Хосе Миро Кардоной, которого уже в середине февраля сменил Фидель Алехандро Кастро Рус. Однако, несмотря на то обстоятельство, что данное событие произошло на «заднем дворе» США, Администрация Д. Эйзенхауэра первоначально отнеслась к новому режиму на Кубе без особой враждебности. Более того, и новое кубинское правительство тоже пока что вело себя осмотрительно и воздерживалось от какой-либо антиамериканской пропаганды. Однако к концу 1959 года разногласия между Вашингтоном и Гаваной стали нарастать как снежный ком, поскольку Фидель Кастро развернул жестокие репрессии против сторонников свергнутого режима, которые довольно быстро переросли в тотальное подавление всей проамериканской оппозиции, особенно после того, как президент Д. Эйзенхауэр, сославшись на свою занятость, наотрез отказался лично встречаться с новым лидером Кубы.

В итоге на территорию Соединенных Штатов хлынул поток кубинских беженцев, которые в основном осели в самом ближайшем штате Флорида, где, образовав целое сообщество эмигрантов, стали оказывать очень активное влияние на американское общественное мнение. Пытаясь как-то повлиять на политику Гаваны, американская Администрация прибегла к очень жестким экономическим санкциям против Кубы, добавив к эмбарго на поставки вооружений запрет и на закупку кубинского сахара, а также поставку своей нефти. А поскольку тростниковый сахар был всегда главной статьей кубинского экспорта, принятые меры крайне больно ударили по всей кубинской экономике. В ответ на эти действия Вашингтона правительство Ф. Кастро «красногвардейской атакой на капитал» не только национализировало буквально все американские банки и компании, но и резко активизировало свои прямые контакты с Москвой. Уже в феврале 1960 года по личному поручению Н. С. Хрущева в Гавану прилетел А. И. Микоян, с которым Ф. Кастро подписал ряд соглашений, в том числе о восстановлении дипотношений, разорванных еще при И. В. Сталине в 1952 году, о торгово-экономическом сотрудничестве и взаимопоставках нефти и сахара, а также о советском кредите в размере 100 млн. долларов. Затем, уже в мае 1960 года в Москву с таким же официальным визитом прилетел младший брат кубинского лидера, министр Революционных вооруженных сил Кубы Рауль Кастро. В ходе этого визита были подписаны соглашения о поставках на Кубу советской военной техники и вооружений и о направлении советских военных советников, в основном из числа испанских офицеров-«эмигрантов», осевших на территории Советского Союза еще с довоенных времен. А уже в начале июля 1960 года в Гавану прибыл и первый советский посол из когорты кадровых дипломатов — Сергей Михайлович Кудрявцев.

Между тем очередное обострение Ближневосточного и Берлинского кризисов на время отвлекло внимание ведущих мировых держав от ситуации на Кубе. Однако после прихода к власти в Вашингтоне Администрации президента Джона Кеннеди началось резкое обострение американо-кубинских отношений, ибо Демократическая партия США считала кубинский режим тоталитарно-репрессивным, а демократы, в отличие от тех же республиканцев, всегда были крайне чувствительны к проблеме «защиты прав человека» и «демократических свобод». Учитывая прежде всего это обстоятельство, вся кубинская эмиграция, центром которой оставалась Флорида, стала оказывать постоянное, а главное, очень жесткое давление на Администрацию президента Дж. Кеннеди с целью побудить ее принять любые меры для свержения режима Ф. Кастро. Тем более что еще в конце марта 1960 года его предшественник в Белом доме подписал секретную директиву Совета Национальной Безопасности, где прямо предписывалось всем силовым структурам страны «организовать, вооружить и подготовить кубинских эмигрантов в качестве партизанской силы для свержения режима Кастро». Во исполнение этой директивы уже в ноябре того же года во Флориде началось формирование сводной десантно-штурмовой бригады, до зубов вооруженной американским оружием.

В этой очень непростой ситуации гаванское правительство стало форсированным маршем укреплять свои контакты с Москвой, и уже в сентябре 1960 года в Нью-Йорке на сессии Генеральной Ассамблеи ООН состоялась личная встреча Ф. Кастро с Н. С. Хрущевым. Официальным предметом переговоров лидеров двух стран стала тема дальнейшей деколонизации Азиатского, Африканского и Латиноамериканского континентов, которая тогда стала одним из столпов советской внешней политики. Однако во время неофициальной встречи лидеров двух держав, которая прошла в негритянском районе Нью-Йорка, в отеле, где поселился Ф. Кастро, Н. С. Хрущев в присутствии сотен журналистов намеренно публично заявил о том, что если США позволят себе агрессию против Кубы, то в ответ «получат град советских ракет». По оценке А. И. Микояна, это был «блестящий ход» Н. С. Хрущева, «имевший важный задел». И уже в ноябре 1960 года глава Национального Банка Кубы Эрнесто Че Гевара побывал в Москве с визитом, в ходе которого была достигнута договоренность о новых поставках военной техники и различных вооружений, а также о направлении на «Остров Свободы» очередной группы советских военных специалистов во главе с генерал-майором танковых войск А. А. Дементьевым. Кстати, сама XV сессия Генеральной Ассамблеи ООН, куда вслед за Н. С. Хрущевым потянулись и многие лидеры, в том числе Дж. Неру, Г. А. Насер, И. Броз Тито, Ф. Кастро и Сукарно, довольно быстро из чисто рутинного мероприятия превратилась в знаковое международное событие, в том числе и потому, что именно на ней советский лидер отметился своим знаменитым «башмаком», которым он якобы стучал по главной трибуне ООН.

Между тем межгосударственные отношения Гаваны и Вашингтона приобрели уже настолько неприязненный характер, что в январе 1961 года, после высылки из кубинской столицы всех штатовских дипломатов, американская сторона разорвала дипотношения со своим «непокорным» соседом. Более того, в начале марта 1961 года в Майами из числа кубинских эмигрантов было сформировано марионеточное правительство, так называемый Кубинский революционный совет, в состав которого вошли бывший премьер-министр Хосе Миро Кардона, Мануэль Верона и Мануэль Рей. А буквально через месяц американо-кубинский конфликт вообще перерос в открытое вооруженное столкновение.

17 марта 1961 года президент Дж. Кеннеди своим внутренним распоряжением назначил ответственными за свержение кубинского режима директора ЦРУ Аллена Даллеса и помощника госсекретаря Уайтинга Уиллауэра и выделил на проведение этой акции 13 млн. долларов. А уже 4 апреля на заседании Совета Национальной Безопасности он утвердил план вооруженного вторжения на Кубу под кодовым названием «Плутон», разработанный под руководством генерала Ричарда Бисселла, занимавшего ключевую должность заместителя директора ЦРУ по стратегическому планированию. Кстати, как позднее установил А. А. Фурсенко, буквально за два дня до начала этой операции от «гватемальских товарищей» в мексиканскую резидентуру КГБ поступила информация о содержании этого плана, и в тот же день в Гавану полетело соответствующее сообщение за подписью председателя КГБ СССР А. Н. Шелепина.

17 апреля бригада «2506» кубинских коммандос во главе с капитаном Пепе Сан Романом начала высадку на побережье бухты Качинос (операция в Заливе Свиней), в районе Плайя-Хирон, и захватила небольшие плацдармы на его берегу. Однако благодаря решительным, умелым действиям кубинских вооруженных сил и отрядов народной милиции под командованием Эрнесто Че Гевары и Хуана Альмейды Боски через три дня эта бригада была разбита и почти 1200 коммандос были взяты в плен. Разгром интервентов был настолько полным и неожиданным, что директор ЦРУ А. Даллес в конце концов был вынужден подать в отставку, хотя позднее обвинял в провале этой операции самого президента, который «выделил недостаточно средств на ее проведение». Новым главой ЦРУ стал бывший глава Комиссии по атомной энергии Джон Маккоунон, который был назначен на эту должность президентом Дж. Кеннеди даже без утверждения Сената США.

Но, несмотря на столь позорный провал американских стратегов, воинственная команда президента Дж. Кеннеди вовсе не собиралась отказываться от новых планов свержения кубинского режима, в том числе вооруженным путем. Уже в ноябре 1961 года при СНБ США была создана Особая расширенная группа во главе с генералом М. Тейлором и генеральным прокурором Р. Кеннеди для разработки нового плана, получившего кодовое название «Мангуста». Данный план представлял собой целый правительственный проект, включавший в себя экономическую блокаду и политическую изоляцию Кубы, организацию подрывной работы на ее территории, террористические планы по устранению политических лидеров Кубы, прежде всего самого Ф. Кастро, и военное вторжение на остров, руководителем которого теперь был назначен опытный сотрудник ЦРУ генерал-майор ВВС Эдвард Лансдейл.

Затем 31 января 1962 года под очень жестким давлением Вашингтона и вопреки позиции руководства Мексики, Чили, Уругвая и Боливии, Куба была исключена из Организации Американских государств. А уже 3 февраля президент Дж. Кеннеди подписал закон о тотальной торговой блокаде Кубы и подписал распоряжение о создании сводной рабочей группы во главе с бригадным генералом Г. Харрисом для координации планов по свержению режима Ф. Кастро, в состав которой вошли представители всех видов вооруженных сил и аппаратов Объединенного Комитета начальников штабов (ОКНШ) и Разведуправления Министерства обороны США.

В свое время профессор Р. Г. Пихоя заявил о том, что «остается неизвестным, знало ли советское руководство» о плане «Мангуста», и предположил, что у Москвы «не было точных разведывательных данных о подготовке вторжения на Кубу». Однако более поздние исследования, в частности того же академика А. А. Фурсенко, показали, что советская резидентура как по линии КГБ, так и по линии ГРУ была в курсе всех этих планов и постоянно информировала Москву об их содержании, в том числе о том, что уже к середине марта 1962 года работа над планом «Мангуст» была полностью завершена.

До недавнего времени еще одной проблемой был вопрос о том, как и когда высшее советское руководство приняло решение о размещении ядерных ракет на Кубе. В публицистической и даже в исторической литературе долгое время тиражировалась байка г-на Ф. М. Бурлацкого, что данное решение было принято Н. С. Хрущевым во время его официального визита в Болгарию, когда, прогуливаясь с маршалом Р. Я. Малиновским по набережной Варны, тот, якобы указав рукой в сторону Турции, приватно сообщил ему, что там размещены американские ракеты PGM-19 Jupiter, которые за 20 минут могут долететь до Москвы. Срочно вернувшись домой, в самом конце мая 1962 года Н. С. Хрущев провел беседу в узком кругу с участием А. И. Микояна, А. А. Громыко и Р. Я. Малиновского, где и поведал им о своей идее разместить советское ядерное оружие на Кубе. А уже на следующий день на расширенном заседании Совета Обороны СССР все его члены, даже невзирая на возражения А. И. Микояна, поддержали Н. С. Хрущева, и тот дал указание срочно начать проработку этого вопроса. Чуть позже появилась и версия Д. А. Волкогонова, который заявил о том, что еще весной 1962 года «на одном из заседаний Политбюро ЦК» (на самом деле Президиума ЦК — Е.С.), где обсуждался доклад Р. Я. Малиновского об испытании новых баллистических ракет, Н. С. Хрущев впервые и поставил вопрос о размещении советских ракет на Кубе. Несмотря на то что в архивах этот факт не нашел своего подтверждения, А. А. Фурсенко посчитал эту версию не такой уж «фантастической», поскольку «она соответствует образу мыслей и поведения» самого Н. С. Хрущева. По его мнению, в любом случае этот вопрос обсуждался в Кремле в марте-апреле 1962 года, особенно после того, как хрущевский зять Алексей Иванович Аджубей представил в ЦК подробный отчет о своей поездке в США и переговорах с президентом Дж. Кеннеди. Позднее эту версию также поддержал и С. А. Микоян, который, ссылаясь на воспоминания отца, заявил, что действительно где-то в конце апреля или в начале мая после доклада Р. Я. Малиновского Н. С. Хрущев принял решение о размещении ядерных ракет на «Острове Свободы». Однако самое любопытное состоит в том, что самый именитый советский посол в США Анатолий Федорович Добрынин, проработавший на этом посту без малого четверть века, в своих знаменитых мемуарах поведал о том, что еще в середине марта 1962 года, накануне отъезда в Вашингтон, его принял Н. С. Хрущев, который в своей напутственной речи, резко критикуя американцев за их «нахальное» стремление «развивать свое стратегическое ядерное превосходство», в «качестве примера сослался именно на размещение американских ядерных ракет в Турции, под самым носом у Советского Союза». Именно поэтому, как заявил затем Н. С. Хрущев, «надо постепенно укорачивать им руки». А. Ф. Добрынин предположил, что именно тогда, «возможно, у него уже были планы размещения советских ракет на Кубе», «но он ни словом не обмолвился об этом в беседе со мной».

Между тем в начале мая 1962 года в Москву был вызван советник советского посольства в Гаване, а по факту кадровый чекист и резидент советской разведки Александр Иванович Алексеев, который был сразу принят самим Н. С. Хрущевым, от которого узнал о своем назначении новым советским послом на Кубу. Дело в том, что первый советский посол С. М. Кудрявцев, в отличие от А. И. Алексеева, так и не смог установить доверительных личных отношений с кубинским руководством, что, по мнению Москвы, было большим минусом в деле реализации задуманного плана. Именно поэтому, напутствуя нового посла, Н. С. Хрущев дословно заявил ему следующее: «ваше назначение связано с тем, что мы приняли решение разместить на Кубе ракеты с ядерными боеголовками», так как «только это может оградить Кубу от прямого американского вторжения». Через пару дней он вновь был вызван в Кремль, где прошла еще одна конфиденциальная встреча, но теперь уже с участием Н. С. Хрущева, А. И. Микояна, Ф. Р. Козлова, Ш. Р. Рашидова, А. А. Громыко, Р. Я. Малиновского и С. С. Бирюзова. Теперь же в ходе нового приватного разговора были согласованы все детали операции, и, вопреки устоявшемуся мнению о некой «фронде» А. И. Микояна, никто реально не высказался против установки ракетных комплексов с ядерными боеголовками. Правда, А. А. Громыко и А. И. Алексеев все же высказали робкие сомнения относительно того, что их удастся разместить скрытно, но на этот веский довод уже никто внимания не обратил. Лишь после этого решения Н. С. Хрущев по приглашению Первого секретаря ЦК Компартии Болгарии Тодора Живкова и вылетел с официальным визитом в Софию. Как позднее вспоминал сам А. И. Алексеев, несмотря на его первоначальный скептицизм, «Фидель, к удивлению, спокойно воспринял советские соображения» и после небольшого раздумья заявил новому советскому послу, что «это очень смелый шаг, и, чтобы сделать его, мне необходимо посоветоваться со своими ближайшими соратниками. Но если принятие такого решения необходимо социалистическому лагерю, я думаю, мы дадим свое согласие на размещение советских ракет на нашем острове».

Судя по документам, окончательное решение по Кубе было принято 24 мая 1962 года на совместном заседании Президиума ЦК и Совета Обороны СССР. А уже 28 мая для согласования всех вопросов с кубинским руководством в Гавану вылетела представительная делегация в составе кандидата в члены Президиума ЦК, Первого секретаря ЦК Компартии Узбекистана Шарафа Рашидовича Рашидова, назначенного в целях конспирации главой этой делегации, зам. министра обороны, главкома РВСН маршала Советского Союза Сергея Семеновича Бирюзова, зам. начальника Главного штаба ВВС генерал-лейтенанта С. Ф. Ушакова и сотрудника Главного Оперативного управления Генштаба генерал-майора П. А. Агеева, которые для сокрытия истинных целей визита тоже летели под вымышленными фамилиями. Вместе с ними на Кубу вылетел и новый советский посол А. И. Алексеев. Несмотря на изначальный скепсис по поводу позиции кубинского руководства, которое вначале было явно озадачено советским предложением, после многочасовой личной встречи с Фиделем и Раулем Кастро, а затем и с Че Геварой и детальных разъяснений со стороны Ш. Р. Рашидова было получено полное согласие на размещение советских баллистических ракет и принято решение, что для уточнения конкретных деталей предстоящей операции в Москву вылетит министр Революционных вооруженных сил Рауль Кастро.

Во время этого визита, прошедшего в начале июля 1962 года, и ряда встреч с Н. С. Хрущевым и Р. Я. Малиновским был согласован текст секретного договора о размещении советских Вооруженных Сил на территории Республики Куба. Сам Р. Кастро предлагал придать ему гласный и официальный характер, однако Москва не пошла на этот шаг. И в результате, парафировав данный договор, он повез его в Гавану для согласования со своим братом и другими членами высшего кубинского руководства. И только после этого, уже в конце августа того же года, в Крымскую резиденцию Н. С. Хрущева прибыла новая делегация кубинцев во главе с Эрнесто Че Геварой, которая привезла ему отредактированный текст этого договора. Однако он так и не был подписан, поскольку Н. С. Хрущев почему-то побоялся дать козыри в руки противников Дж. Кеннеди на промежуточных выборах в Конгресс США, и это дело ограничилось только публикацией совместного Коммюнике, а вся дальнейшая работа шла уже исключительно на базе устных договоренностей между Москвой и Гаваной.

Между тем, как свидетельствуют очевидцы, в частности генерал А. И. Грибков, уже в конце мая 1962 года, сразу после окончания заседания Совета Обороны СССР, его секретарь начальник Главного Оперативного управления Генштаба ВС генерал-полковник Семен Павлович Иванов дал указание своим подчиненным в строго секретном режиме срочно готовить план операции по переброске советских войск на Кубу. В рамках ГОУ ГШ был даже создан специальный отдел во главе с полковником И. Г. Николаевым, который уже к 10 июня представил подготовленный план такой операции, получивший кодовое название «Анадырь». Причем ввиду особой спешки он был принят без утверждения в вышестоящих инстанциях и после получения согласия Ф. Кастро стал быстро претворяться в жизнь.

В тот же день, 10 июня 1962 года, состоялось заседание Президиума ЦК, где после подробного доклада Ш. Р. Рашидова о его визите на Кубу министр обороны маршал Р. Я. Малиновский доложил план операции «Анадырь», согласно которому на Кубе создавалась новая Группа советских войск (ГСВК) численностью 50 870 человек. Командующим этой Группой был назначен очень опытный военный генерал армии Исса Александрович Плиев, возглавлявший Северо-Кавказский военный округ, а его заместителем стал генерал-лейтенант Павел Борисович Данкевич, который до этого командовал 43-й (Винницкой) ракетной армией. В состав этой группы вошли 51-я сводная ракетная дивизия генерал-майора И. Д. Стаценко, на вооружении которой находились 40 ЗРК с 36 ракетами Р-12 и 24 ракетами Р-14, снабженными ядерными боеголовками; четыре отдельных мотострелковых полка — 302-й, 314-й, 400-й и 496-й, — каждый из которых по своему составу де-факто был мотострелковой бригадой; 10-я зенитная и 11-я зенитно-ракетная дивизии ПВО, в составе которой были 12 ЗРК С-75 со 144 тактическими ракетами; 32-й гв. истребительный авиационный полк в составе 42 новейших моделей фронтовых истребителей МиГ-21; 437-й отдельный вертолетный полк в составе 33 вертолетов Ми-4; 561-й и 584-й полки крылатых фронтовых ракет и другие части и соединения. Причем для обучения кубинских летчиков на остров Свободы была направлена группа советских асов из Кубинского авиацентра во главе с маршалом авиации Евгением Яковлевичем Савицким. Кроме того, предполагалось сформировать в морской акватории Кубы отдельный 5-й флот ВМФ во главе с вице-адмиралом Георгием Семеновичем Абашвили. В состав этого флота вошли 36 надводных и подводных кораблей, в том числе 2 крейсера «Михаил Кутузов» и «Свердлов», 4 ракетных эсминца «Гневный», «Бойкий», «Светлый» и «Справедливый», бригада из 12 скоростных ракетных катеров проекта «Комар», 7 дизельных ракетных подлодок проекта 629 и 4 дизельных торпедных подлодки проекта 641, а также отдельный минно-торпедный авиационный полк в составе 33 бомбардировщиков Ил-28. Для переброски сухопутных войск и боевой техники по прямому указанию Президиума ЦК Министерство морского флота СССР во главе с Виктором Георгиевичем Бакаевым предоставило Министерству обороны СССР 85 транспортных, торговых и пассажирских судов.

А общее руководство проведением всей операции «Анадырь» было возложено на опытных военачальников, героев прошедшей войны: заместителя министра обороны СССР, начальника Тыла ВС СССР маршала Советского Союза Ивана Христофоровича Баграмяна и начальника ГОУ ПП генерал-полковника Семена Павловича Иванова.

7 июля 1962 года перед отлетом на Кубу на встречу с Н. С. Хрущевым и другими членами Президиума ЦК в Кремль был приглашен весь руководящий состав ГСВК, в том числе ее командующий генерал армии И. А. Плиев, его первый зам. генерал-полковник П. Б. Данкевич и пять заместителей: начальник штаба генерал-лейтенант П. В. Акиндинов, начальник ПУ генерал-майор П. А. Петренко и командующие ПВО, ВВС и ВМФ генерал-лейтенант авиации С. Н. Гречко, генерал-полковник авиации В. И. Давидков и вице-адмирал Г. С. Абашвили. Выступая на встрече, Н. С. Хрущев в привычной для него манере заявил, что «мы в ЦК решили подкинуть Америке «ежа» и разместить на Кубе наши ракеты, чтобы Америка не могла проглотить остров Свободы. Согласие кубинской стороны имеется, а цель всей операции одна — помочь выстоять кубинской революции от агрессии США». Хотя, конечно, Никита Сергеевич явно лукавил. У этой операции была еще одна, куда более важная цель: заставить Вашингтон убрать свои ракеты из Европы, где к началу 1962 года было уже размещено 105 американских баллистических ракет среднего радиуса действия: 60 ракет проекта PGM-17 Thor Великобритании и 45 ракет проекта PGM-19 Jupiter в Италии и Турции.

Все подробности реализации плана «Анадырь» давно документально и довольно подробно описаны многими историками и участниками тех событий, поэтому нам нет особой нужды останавливаться на этом. Скажем лишь о том, что сами военные на июльской встрече с Н. С. Хрущевым высказали веские сомнения о возможности скрытно перебросить, развернуть и быстро обустроить на Кубе столь внушительный контингент советских войск. Однако это предостережение опять не было услышано высшим руководством страны.

А тем временем уже в конце августа — начале сентября американские средства воздушной разведки обнаружили на Кубе места дислокации советских ЗРК С-75 и истребителей МиГ-21, о чем директор ЦРУ Дж. Маккоун предупреждал Дж. Кеннеди еще 23 августа 1962 года. Однако тот так же, как и его советник по национальной безопасности Макджордж Банди, проигнорировал эту информацию. Но вот теперь та же информация настолько сильно возбудила Вашингтон, что уже в конце сентября — начале октября 1962 года Конгресс США сначала принял резолюцию № 230, которая давала право президенту Дж. Кеннеди использовать вооруженные силы страны против кубинского режима, а затем и вовсе «рекомендовал» ему начать прямую интервенцию против Кубы под прикрытием Организации Американских государств, а также призвать на службу 150 000 резервистов, что он тут же и сделал.

Однако самое интересное состоит в другом. Как установил А. А. Фурсенко, распоряжение о доставке баллистических ракет с ядерными боеголовками на Кубу Н. С. Хрущев отдал Р. Я. Малиновскому только после принятия всех упомянутых решений, 7 сентября 1962 года, оставив необходимую резолюцию на его докладной записке, датированной днем ранее, 6 сентября. Поэтому совершенно правы те историки, в частности Н. Н. Платошкин и Д. З. Мутагиров, которые утверждают, что Карибский кризис возник гораздо раньше общепринятой даты (обнаружения советских ядерных ракет 14–16 октября 1962 года) и вовсе не по вине Ф. Кастро или Н. С. Хрущева, на чем особо настаивает беглый «лондонский профессор кислых щей» В. М. Зубок, а исключительно по вине американских «ястребов», окопавшихся в Конгрессе и Администрации США. Кстати, тот же А. Ф. Добрынин в своих мемуарах поименно называет этих «ястребов» из ближайшего президентского круга, которые «полностью пользовались поддержкой генералов Пентагона»: Максвелл Тэйлор, Дин Ачесон, Джон Маккоун и отчасти Макджордж Банди.

Между тем в середине сентября 1962 года во всех центральных советских газетах было опубликовано специальное заявление ТАСС, где дословно говорилось о том, что «Советскому Союзу не требуется перемещать в какую-либо страну, например, на Кубу, имеющиеся у него средства для отражения агрессии, для ответного удара. Наши ядерные средства настолько мощны по своей взрывной силе, и Советский Союз располагает настолько мощными ракетоносителями для этих зарядов, что нет нужды искать место для размещения их где-то за пределами СССР». Понятно, что это заявление ТАСС было передано и в советское посольство в Вашингтоне, однако без каких-либо комментариев или пояснений со стороны высших должностных лиц, включая Н. С. Хрущева и А. А. Громыко, что, по словам А. Ф. Добрынина, потрясло его, ибо «они умышленно использовали своего посла вплоть до начала кризиса в целях дезориентации американской администрации в отношении намерений Москвы». А буквально через пару дней, 18 сентября, тот же А. Ф. Добрынин передал Дж. Кеннеди личное пространное послание Н. С. Хрущева на 15 страницах, где речь шла о новом обострении советско-американских отношений, вызванном резолюцией Конгресса США по Кубе, призывом из запаса 150 000 резервистов и постоянными попытками силовой остановки советских судов в нейтральных водах, что может привести «к новой войне», о выводе всех иностранных войск из Западного Берлина и нежелании самой Москвы педалировать «до выборов» в Конгресс германский вопрос, а также о новом предложении по договору о запрете ядерных испытаний в трех сферах.

Как известно, советские ЗРК с ядерными боеголовками на ракетах Р-12 были обнаружены лишь 14 октября при полете самолета-разведчика U-2, пилотируемого майором Р. Хейзером. Но только через два дня, 16 октября, когда экспертиза всех фотоснимков подтвердила их достоверность, президент Дж. Кеннеди срочно собрал секретное совещание членов так называемого «Исполнительного комитета» СНБ, которые предложили ему ряд возможных вариантов разрешения этой ситуации. Бывший военный советник президента, только что назначенный председателем Объединенного Комитета начальников штабов (ОКНШ), генерал Максвелл Тейлор, начальник штаба ВВС генерал Кертис Лемей и министр финансов Кларенс Диллон, всегда страдавшие особой ненавистью к коммунистам, выступили с предложением немедленно начать вооруженное вторжение на Кубу. Однако эта идея была тут же отвергнута президентом Дж. Кеннеди, который резонно опасался, что «даже в том случае, если на Кубе советские войска реально не предпримут активных действий, то их ответ немедленно последует в Берлине», что неизбежно приведет к еще большей эскалации конфликта. Затем последовали и другие предложения: никак не реагировать и ничего не предпринимать, оказать активное дипломатическое давление на Москву через обращение в ООН о срочном проведении международной инспекции или провести секретные переговоры с Ф. Кастро и попытаться убедить его отказаться от советских ракет. Но в сухом остатке было принято предложение министра обороны Роберта Макнамары начать военно-морскую блокаду Кубы. Это предложение поддержали сам президент Дж. Кеннеди, его советник по национальной безопасности М. Банди и заместители госсекретаря и министра обороны Дж. Болл и Р. Джилпатрик.

Тем временем 18 октября находившийся на сессии Генеральной Ассамблеи ООН министр иностранных дел СССР А. А. Громыко и советский посол А. Ф. Добрынин встретились с президентом Дж. Кеннеди, а чуть позже и с госсекретарем Д. Раском, которым они высказали озабоченность Москвы столь значительным призывом резервистов и, признав военное сотрудничество с Гаваной, ни словом даже не обмолвились о наличии советского ядерного оружия на Кубе. Об этом, кстати, вопреки расхожей версии, не спрашивал и президент Дж. Кеннеди, который уверил своих собеседников, что «у его правительства нет никаких планов нападения на Кубу», однако если она «станет военной базой со значительными наступательными возможностями для Советского Союза, то наша страна сделает все необходимое для защиты своей безопасности, равно как и безопасности своих союзников». Кстати, как позднее признавался сам А. А. Громыко, встреча с Дж. Кеннеди «была, пожалуй, самой сложной из всех тех бесед», которые за почти полвека ему пришлось вести с девятью президентами США. Тем не менее после этих встреч он сразу отбил шифротелеграмму, в которой уверил Москву, что «вероятность кризиса заметно снизилась», тем более что вечером того же дня сам президент Дж. Кеннеди покинул Вашингтон и направился с рабочей поездкой в Кливленд и Чикаго.

Однако на самом деле интенсивность подготовки к решительным действиям со стороны Вашингтона, напротив, значительно возросла. Уже 20 октября президент Дж. Кеннеди, госсекретарь Д. Раск, министр обороны Р. Макнамара и другие члены СНБ США проголосовали за установление морской блокады Кубы. Одновременно Стратегическое авиационное командование ВВС США, которое возглавлял генерал К. Лемей, отдало приказ о переводе всех своих частей и соединений в положение «военная опасность», а Тактическое авиационное командование (ТАК) ВВС США определило 4 бомбардировочно-штурмовых эскадрильи для нанесения первого удара по Кубе. Между тем в самом Вашингтоне, конечно, прекрасно сознавали, что, согласно международному праву, любая блокада являлась актом войны, в то время как размещение любых ракет в Турции и ответное размещение аналогичных ракет на Кубе никаких соглашений не нарушало. В результате США оказывались в роли агрессора, развязавшего войну, и в связи с этим обстоятельством в Вашингтоне возникли резонные опасения по поводу того, что сама эта акция США не встретит поддержки у мирового сообщества. Именно поэтому решение о введении блокады Кубы было вынесено на обсуждение Организации Американских государств (ОАГ), которая, опираясь на «Пакт Рио», единогласно поддержала введение санкций против Кубы, однако не в форме «блокады», а в виде «карантина», что означало не полное прекращение морского сообщения, а лишь запрет на поставки вооружений на остров Свободы. К обеспечению этого «карантина» американская сторона привлекла 238 различных военных кораблей, в том числе 8 авианосцев, 2 крейсера, 118 эсминцев и 13 подводных лодок.

Между тем вечером 22 октября госсекретарь Д. Раск вызвал посла А. Ф. Добрынина в Госдеп и передал ему личное послание Дж. Кеннеди Н. С. Хрущеву, а также текст его обращения к американскому народу. В тот же день советский лидер собрал заседание Президиума ЦК, в повестке дня которого стоял вопрос «Об определении позиций по дальнейшим шагам в отношении Кубы и Берлина», но фактически обсуждался только кубинский вопрос. Судя по протокольным записям заведующего Общим отделом ЦК В. Н. Малина, все члены Президиума ЦК сошлись на том, что не надо торопиться с принятием новых решений до выступления президента США.

Как и ожидалось, вечером 22 октября Дж. Кеннеди обратился к американскому народу с предельно лживым и полным алармистских нот выступлением, где заявил, что «внезапное, тайное и необъяснимое размещение коммунистических ракет за пределами советской территории является преднамеренным изменением статус-кво, которое абсолютно неприемлемо для нашей страны». Сейчас уже «никто не может предугадать дальнейший ход событий, предсказать размеры материальных и человеческих жертв», у нас (американцев) «впереди месяцы самопожертвования и самодисциплины, месяцы, которые будут проверкой нашей воли и выдержки, месяцы, таящие в себе множество неожиданных бед, незаслуженных обвинений, которые заставят нас быть начеку». После этого выступления главы государства в США началась настоящая паника, а Вооруженные силы страны, напротив, были приведены в боевую готовность № 3, что давало возможность начать любые боевые действия немедленно. Тем более что под рукой у президента Дж. Кеннеди уже были отмобилизованные силы вторжения в количестве 250 000 пехотинцев и 90 000 десантников и морпехов. Но в Вашингтоне также прекрасно понимали, что любое нападение на Кубу, против которой уже был введен абсолютно незаконный «карантин», чревато крайне непредсказуемыми последствиями. Тем более что в тот же день по приказу Ф. Кастро в кратчайшие сроки были развернуты 54 пехотные дивизии и более 120 зенитных батарей и дивизионов реактивной артиллерии общей численностью 270 000 человек. Аналогичные меры были приняты и командующим СГВК генералом армии И. А. Плиевым, в распоряжении которого уже находилось почти 44000 военнослужащих, 42 ракетные установки и 164 бомбовых и ракетных ядерных заряда. Мир реально оказался на грани ядерной войны…

Намеренно оторвавшись от хронологии нашего повествования, отметим лишь два любопытных и малоизвестных момента тех событий. Во-первых, практически сразу по прибытии на Кубу у генерала армии И. А. Плиева обострилась его застарелая мочекаменная болезнь, которая сопровождалась высокой температурой и сильными, порой невыносимыми болями. И, во-вторых, сами участники Кубинского кризиса до своих последних дней вели жаркие споры о полномочиях И. А. Плиева в отношении ядерного оружия. Например, генерал-лейтенант Н. К. Белобородов, возглавлявший в то время Опергруппу Главного управления по ядерно-техническому обеспечению операции «Анадырь», утверждал, что И. А. Плиев был лишен права самостоятельного применения ядерного оружия. А генерал армии А. И. Грибков, возглавлявший такую же Опергруппу ГОУ Генштаба, напротив, уверял, что такое право в присутствии маршала Р. Я. Малиновского и генерал-полковника С. П. Иванова ему лично «даровал» сам Н. С. Хрущев. Правда, речь якобы шла только о новейших тактических ракетах «Луна» и только в том случае, «если будет отсутствовать связь с Москвой».

Между тем именно в эти тревожные дни между Н. С. Хрущевым и Дж. Кеннеди завязалась острая полемическая переписка, в которой каждая из сторон пыталась обосновать правомерность своих действий. При этом советские транспортные корабли с ядерными ракетами на борту продолжали следовать в направлении кубинских портов, и любая попытка американских военных остановить советские суда могла стать поводом для начала войны. Фактически происходила встречная эскалация конфликта, и противостоящие стороны пока не знали, каким же образом выйти из этого тупика.

Однако уже ближе к ночи 23 октября брат президента и министр юстиции Роберт Кеннеди в неофициальном порядке посетил советское посольство в Вашингтоне, где в ходе секретных переговоров с послом А. Ф. Добрыниным была сделана первая, однако не очень удачная попытка нащупать возможный компромисс. Тогда же к поиску реального компромисса подключился и глава главной резидентуры КГБ полковник Александр Семенович Феклисов, который через корреспондента ABC News Джона Скали установил прямой контакт с Белым домом. Кстати, как уверяют целый ряд историков (И. В. Лебедев, Р. Г. Пихоя), к этому времени уже существовало как минимум 17 подобного рода каналов связи между американским и советским руководством. Помимо двух указанных выше, это были неформальные, но реальные контакты Анатолия Федоровича Добрынина со спецпомощником и спичрайтером президента Теодором Соренсеном и влиятельным и популярным политическим обозревателем Уолтером Липпманом, Андрея Андреевича Громыко с Дином Раском, Василия Васильевича Кузнецова с председателем Фонда Форда и Совета по международным отношениям Джоном Макклоем и постпредом США в ООН Эдлаем Стивенсоном, постпреда СССР в ООН Валериана Александровича Зорина с и. о. генсека ООН У Таном, а также резидента ГРУ полковника Георгия Никитовича Большакова с Робертом Кеннеди.

Кстати, тот же А. Ф. Добрынин в своих мемуарах довольно подробно изложил всю «кухню» личных контактов Г. Н. Большакова, выступавшего в роли корреспондента ТАСС, с Робертом Кеннеди и пресс-секретарем президента Пьером Сэлинджером, о которых даже не знал его предшественник М. А. Меньшиков. Он часто «бывал у них дома и даже играл с ними в теннис, но плохо знал дипломатическую сторону наших отношений с администрацией Кеннеди» и, «по существу, был хорошим «почтовым ящиком», но не более, поскольку давал мало дополнительной информации в силу того, что не мог достаточно квалифицированно вести беседы… по широкому кругу вопросов» и, «более того, порой неправильно интерпретировал их высказывания».

Между тем суть возможного компромисса, о котором первоначально шла речь на всех этих встречах, была такова: Москва убирает свои ракеты с Кубы, а Вашингтон дает твердые гарантии ненападения на «Остров Свободы». Кстати, судя по тем же протокольным записям В. Н. Малина и его сотрудника А. К. Серова, именно об этом же Н. С. Хрущев говорил и на заседании Президиума ЦК, которое состоялось 25 октября 1962 года, где он особо подчеркнул, что именно сейчас нужно «прекратить пикировку», не доводить этот конфликт «до точки кипения», а пойти на взаимный компромисс. И в этом его поддержали все участники заседания Президиума ЦК, что, по мнению А. А. Фурсенко, имело исключительно важное значение. В итоге уже на следующий день Н. С. Хрущев направил в Вашингтон свое первое личное послание президенту Дж. Кеннеди, которое было написано в примирительном тоне. Констатировав тот факт, что «война между СССР и США была бы самоубийством», Н. С. Хрущев призвал своего визави «совместно проявить здравый смысл» и сделал ему следующее предложение: «советская сторона объявляет, что суда, идущие на Кубу, не будут осуществлять никаких военных поставок», а американская сторона заявит, что «не будет осуществлять интервенцию на Кубу и не будет поддерживать силы, которые имеют такое намерение». Кроме того, он предложил «срочно сделать такие заявления и в любом случае не прибегать к тем опасным акциям», которые могут поставить весь мир на грань ядерного апокалипсиса.

В тот же день и. о. Генерального секретаря ООН У Тан обратился с аналогичными посланиями к Дж. Кеннеди и Н. С. Хрущеву, где призвал их не допустить прямого столкновения двух держав. Хотя именно в этот день американский президент отдал два новых распоряжения министру обороны Р. Макнамаре и госсекретарю Д. Раску: завершить подготовку вооруженного вторжения на Кубу и приступить к реальному выполнению чрезвычайной программы, которая предусматривала установление гражданского правления на Кубе после вторжения на остров и его оккупации. Более того, вечером того же дня генерал армии И. А. Плиев информировал Москву, что, по мнению «кубинских товарищей», удар американской авиации «по нашим объектам на Кубе следует ожидать в ночь с 26 на 27 октября или на рассвете 27 октября 1962 г.». Но уже 27 октября Дж. Кеннеди получил новое послание от Н. С. Хрущева, которое, по мнению большинства авторов, стало поворотной точкой в развитии всего кризиса. Даже несмотря на то, что в тот же день по приказу генерал-лейтенанта С. Н. Гречко первой же ракетой ЗРК С-75 был сбит самолет-разведчик U-2, пилотируемый майором Р. Андерсоном.

На исходе 27 октября после очень бурного обсуждения возникшей ситуации в Исполнительном комитете СНБ Р. Кеннеди пригласил к себе домой А. Ф. Добрынина и, подчеркнув, что ситуация в любой момент может выйти из-под контроля, так как «неразумных голов среди наших генералов, да и не только генералов, которые так и рвутся подраться», хватает, дословно заявил ему, что «Правительство США готово дать заверения, что никакого вторжения на Кубу не будет, и все страны Западного полушария готовы дать аналогичные заверения». В ответ на это советский посол, строго придерживаясь инструкций Москвы, вновь поднял вопрос о необходимости «бартерной» сделки: советские ракеты на Кубе в обмен на американские в Турции. На что Р. Кеннеди заметил, что «президент не видит непреодолимых трудностей в разрешении этой проблемы», но так как американские ракеты находятся в Турции по решению НАТО», то «для проведения необходимых переговоров и дальнейшей эвакуации ракет потребуется не менее 4–5 месяцев». Как бы то ни было, но ранним воскресным утром 28 октября в Ново-Огареве, где проходило выездное заседание Президиума ЦК с участием всех его членов и кандидатов, а также А. А. Громыко, Р. Я. Малиновского, С. П. Иванова и главы Отдела США МИД М. Н. Смирновского, была детально обсуждена депеша А. Ф. Добрынина об итогах этой встречи. А днем того же дня он получил от А. А. Громыко такую телеграмму: «Немедленно свяжитесь с Р. Кеннеди и скажите ему, что… Н. С. Хрущев прислал следующий срочный ответ: “Соображения, которые Р. Кеннеди высказал по поручению президента, находят понимание в Москве. Сегодня же по радио будет дан ответ на послание президента от 27 октября, и этот ответ будет самый положительный”».

В результате была создана реальная база для компромисса, главные условия которого были таковы: 1) Вашингтон делает официальное заявление об отказе от любых попыток свергнуть режим Ф. Кастро вооруженным путем; 2) Москва берет на себя обязательства немедленно начать демонтаж своих ракетных установок и их вывод с территории Кубы в течение ближайших трех месяцев; 3) Вашингтон в соответствии с секретной частью соглашения берет на себя обязательства о выводе с территории Турции всех своих ядерных ракетных комплексов после формального согласования этого вопроса с турецкой стороной и всеми членами НАТО.

Кстати, как до сих пор считают многие историки и мемуаристы, последняя договоренность, ставшая одним из главных итогов всего Кубинского кризиса, была инициирована советской стороной в хорошо известном послании Н. С. Хрущева Дж. Кеннеди от 27 октября 1962 года. Однако, как установили А. А. Фурсенко и Т. Нафтали, обмен мнениями по поводу турецких ракет был инициирован отнюдь не советским руководством, а окружением самого президента Дж. Кеннеди сразу после его послания 22 октября по каналам тайной связи, в том числе через полковника Г. Н. Большакова. Трудно понять, почему это предложение не обсуждалось до 27 октября, но, вероятно, это было связано с тем, что до определенного момента «бартерный обмен» ракетами казался Вашингтону неприемлемой уступкой. Теперь же, когда мир оказался на волоске от ядерной войны, такая «уступка» показалась мелочью, тем более что сам Дж. Кеннеди задолго до кризиса уже принял решение о выводе 15 ракет PGM-19 Jupiter с территории Турции.

Понятно, что данное соглашение было достигнуто в обход руководства Кубы, и Н. С. Хрущев, конечно, понимал, что Фидель Кастро и его ближайшие соратники воспримут все эти договоренности с Вашингтоном как предательство со стороны Москвы. Поэтому для ведения переговоров с ними был отряжен самый опытный член Президиума ЦК Анастас Иванович Микоян, который был неплохо знаком со всеми членами высшего кубинского руководства. Правда, перед своим прибытием в Гавану 3 ноября он провел переговоры с Дж. Макклоем и Э. Стивенсоном, которые дали ему гарантии ненападения на Кубу, и только на следующий день он вылетел в кубинскую столицу, где ему предстояли крайне тяжелые, даже с психологической точки зрения переговоры с Ф. Кастро, Р. Кастро и Э. Че Геварой. Но сам А. И. Микоян прекрасно сознавал всю важность своей миссии, о чем зримо говорит тот хорошо известный факт, что он не вернулся в Москву на похороны собственной супруги Ашхен Лазаревны Туманян, скончавшейся от давнего заболевания сердца 5 ноября 1962 года. В ходе жарких и продолжительных дискуссий, шедших два дня, все же была достигнута очень важная договоренность, что кубинская сторона более не будет настаивать на сохранении советских баллистических и тактических ракет, ядерных зарядов и фронтовых бомбардировщиков, а советская сторона подпишет с Гаваной новый договор о военно-техническом сотрудничестве, в котором будет оговорено сохранение на территории Кубы всего неядерного оружия, всей военной техники и советских военных специалистов, способных обучить кубинцев владению этим оружием и техникой.

Тогда же, в начале ноября, для ведения конкретных переговоров с янками в Нью-Йорк был направлен зам. министра иностранных дел СССР Василий Васильевич Кузнецов, которому пришлось вести долгие и трудные баталии с постпредом США в ООН Э. Стивенсоном и главой ЦРУ Дж. Маккоуном. Юридической базой для этих переговоров стал совместный советско-кубинский проект Протокола, состоявший из 15 пунктов, который 15 ноября 1962 года был направлен и.о. генсека ООН У Тану, занявшему этот пост после трагической гибели Д. Хаммаршельда в Родезии. Однако американская сторона делала все возможное для затягивания переговоров и резко выступала против их ведения в рамках СБ ООН. Но тем не менее 7 января 1963 года В. В. Кузнецов и Э. Стивенсон обратились с совместным письмом к только что избранному новым Генсеком ООН бирманцу У Тану, где отметили, что, хотя обоим правительствам «не удалось разрешить все проблемы», связанные с кризисом, они все же считают, что достигнутая степень согласия между ними по урегулированию этого кризиса «делает ненужным сохранение данного вопроса в повестке дня Совета Безопасности ООН». Кстати, как совершенно справедливо заметил Д. Е. Косырев, эти переговоры «чародея» дипломатии В. В. Кузнецова «стали бы забытой страницей истории, если бы не воспоминания «Во власти дипломатии» его тогдашнего помощника» Бориса Иосифовича Поклада, который сопровождал его в этой поездке.

И последнее. Вопрос о том, кто одержал победу в этом противостоянии и кто сыграл более существенную роль в достижении исторического компромисса, до сих пор остается предметом давней дискуссии. Так, целый ряд историков (Р. Г. Пихоя, А. А. Фурсенко) полагают, что данную проблему следует рассматривать в трех аспектах: военно-стратегическом, политико-пропагандистском и геополитическом. По их мнению, 1) с военно-стратегической точки зрения от этого кризиса скорее выиграл Советский Союз, поскольку были устранены американские ракетные базы с территории Турции, а позднее и с территории Италии, а также была гарантирована неприкосновенность Кубы; 2) в политико-пропагандистском плане выигрыш был на стороне Вашингтона, который предстал в глазах мирового общественного мнения как «жертва советского экспансионизма и стойкий защитник идеалов и принципов западной демократии»; 3) и, наконец, с геополитической точки зрения это был первый и последний ракетно-ядерный кризис, который доказал, что атомное оружие не может быть оружием в собственном смысле этого слова, то есть инструментом реализации политических целей военными средствами. Что касается второй проблемы, то, как считает тот же академик А. А. Фурсенко, вопреки расхожему мнению американских историков и политологов о решающей роли президента Дж. Кеннеди в разрешении этого кризиса, первым «лавровую ветвь мира» протянул все же Н. С. Хрущев.

Кстати, по мнению того же А. Ф. Добрынина, «то, что Хрущев не настоял на том, чтобы Кеннеди дал не конфиденциальное, а публичное обязательство (а он мог этого добиться, как это видно из слов Раска) о выводе ракет из Турции, было его большой ошибкой и стоило ему впоследствии дорого. Кеннеди был провозглашен средствами массовой информации несомненным победителем в опасном кризисе, поскольку никто не знал о секретной сделке по «обмену базами» на Кубе и в Турции, а все видели только унижение Хрущева, когда вывозились советские ракеты. Фактически же окончательное урегулирование кризиса не было ни большой победой, ни крупным поражением для обоих лидеров. Кеннеди, по существу, добился восстановления status quo, которое существовало вокруг Кубы до ввоза советских ракет. Но ему пришлось де-факто согласиться с присутствием на Кубе советского военного персонала. Главное, Хрущев добился обязательства от Кеннеди не нападать на Кубу (то есть того, что он и Кастро хотели), а также дополнительного обязательства о вывозе американских ракет из Турции».

Понятно, что именно в ходе Карибского кризиса напряженность в послевоенной системе международных отношений достигла своего пика, поскольку мир реально оказался на грани масштабной ядерной войны. Возникшая биполярная структура мира при хрупком балансировании СССР и США на грани большой горячей войны оказалась крайне опасной формой организации нового миропорядка. Отныне от третьей мировой войны всех удержал только животный страх перед применением сверхмощного ядерного оружия, поэтому требовались немедленные усилия для установления иных, куда более строгих правил поведения в наступивший ядерно-космический век. Более того, по мнению большинства авторов (М. М. Наринский, А. Д. Богатуров, В. В. Аверков, А. В. Орлов, А. А. Фурсенко, Т. Нафтали), данный кризис не только стал наивысшей точкой военно-стратегической нестабильности в истории международных отношений всей второй половины XX века. Он реально обозначил определенный рубеж окончания прежней политики балансирования «на грани войны», которая определяла атмосферу всех международных отношений на протяжении целой полосы международных кризисов в 1948–1962 годах. Таким образом, «холодная война» в узком смысле этого понятия в принципе закончилась, хотя сама конфронтация двух систем сохранялась вплоть до гибели СССР. Вместе с тем именно теперь наступила эра «конфронтации по правилам» или, как выразился американский историк Д. Л. Гэдисс, эра «длинного мира», которая позволяла решать все задачи внешней политики сверхдержав без риска их лобового столкновения. В реальности этот «длинный мир» в международной системе безопасности воплотился в форме «конфронтационной стабильности», которая, несмотря на резкое и постоянное чередование волн снижения и роста международной напряженности, в целом сохранилась вплоть до крушения Советского Союза и роспуска Варшавского договора, а с ними и биполярного мира в начале 1990-х годов.

Как считают те же авторы, применительно к 1960-м годам «конфронтационная стабильность» выражалась в активизации диалога между Вашингтоном и Москвой, сближении их позиций по проблемам контроля над вооружениями и международной ситуации именно на Европейском континенте на фоне довольно высокого уровня конфликтности в региональных подсистемах, прежде всего Восточноазиатской и Ближневосточной, где вскоре полыхнули Вьетнамская война, очередная Арабо-израильская война, а затем и Советско-китайский военный конфликт. Между тем интенсивность всех этих конфликтов на периферии, в которые Москва и Вашингтон были неизбежно вовлечены, не особо сказывалась на глобальном диалоге самих сверхдержав, поскольку основное внимание советских и американских политиков, государственных деятелей и экспертов снова стали занимать европейские дела и вопросы контроля над вооружениями. В целом же события Карибского кризиса отрезвляюще подействовали на руководство великих держав, которые:

— предприняли реальные шаги по расширению технических возможностей для ведения прямого диалога СССР и США в чрезвычайных ситуациях, и уже в июне 1963 года между Москвой и Вашингтоном была установлена прямая линия «горячей связи», которая в режиме круглосуточной работы позволяла лидерам обеих держав общаться друг с другом;

— резко активизировали переговорный процесс по всем вопросам контроля над ядерными вооружениями, который шел по трем узловым проблемам: во-первых, ограничения испытаний ядерного оружия, во-вторых, регулирования вопросов использования космического пространства в военных целях и, в-третьих, введения полного запрета на любую передачу ядерных материалов и технологий, а также их использования всеми государствами, не обладавшими ядерным оружием;

— продолжили модернизацию существующих военно-политических доктрин, чтобы реально повысить порог возможного советско-американского ядерного конфликта, сократить риск непреднамеренного столкновения и перерастания какого-либо, даже крупного регионального вооруженного конфликта с участием обеих сверхдержав в ядерную войну.

Между тем уже к весне 1963 года руководство американской администрации, прежде всего сам президент Дж. Кеннеди, его советник по нацбезопасности М. Банди и министр обороны Р. Макнамара, окончательно пришли к очень неутешительному для себя выводу о реальной неприемлемости концепции «первого удара», и в рамках доктрины «гибкого реагирования» американские стратеги приступили к разработке новой доктрины «взаимного гарантированного уничтожения», которая исходила из основного тезиса, что отныне стратегической неуязвимости как американской, так и советской территорий больше не существует. Гонка ядерных вооружений не могла теперь гарантировать ни одной из сторон приемлемого уровня защиты от удара вероятного противника. Иными словами, если даже одна сторона превосходила другую по численности боезарядов в несколько раз, то у второй их было уже настолько много, что она могла полностью уничтожить потенциального противника своим ответным ядерным ударом. Это умозаключение затем было подтверждено и рядом научных исследований, в том числе Ю. Н. Смирнова, который констатирует, что на конец 1963 года в арсеналах трех ядерных держав было 34 326 ядерных боезарядов, в том числе у США 29 808 боезарядов, у СССР 4238 боезарядов и у Великобритании 280 боезарядов. После Карибского кризиса идея динамичной конкуренции с США начинает отступать на задний план и у высшего советского руководства, которое начинает все больше действовать в логике глобального статус-кво. То есть применительно к переговорам о полном запрете испытаний ядерного оружия признание этого статус-кво де-факто означало фиксацию соотношения тех переговорных позиций, которые были достигнуты представителями СССР, США и Великобритании еще на Женевской встрече по разоружению в самом конце октября 1958 года.

И последнее. Надо сказать, что до сих пор общим местом не только всей учебной, но и научной литературы является утверждение, что к началу 1960-х годов в мире существовало четыре ядерные державы: СССР, США, Великобритания и Франция, а Китай только-только начал работы над созданием собственной атомной бомбы и провел первое ядерное испытание в 1964 году. Однако это не совсем так, поскольку первый ядерный заряд у Франции появился в том же 1964 году. Именно поэтому Париж и Пекин отказывались принимать на себя какие-либо обязательства по ограничению своих ядерного программ, ссылаясь на серьезное отставание в этом процессе от тройки ведущих мировых держав. Более того, Шарль де Голль и Мао Цзэдун рассматривали ядерное оружие как важнейшее средство обеспечения не столько блоковой, сколько их собственной национальной безопасности в условиях довольно высокой вероятности войны с внешним врагом.

Вместе с тем Москве, Вашингтону и Лондону стало совершенно очевидно, что затянувшийся переговорный процесс по вопросам разоружения и ограничения всех ядерных вооружений надо активизировать и подписывать немедленно по этой теме договор в той форме и с тем составом участников, которые согласились к нему присоединиться, либо заключение этого договора будет отложено на неопределенно долгий срок. Поэтому уже в июле 1963 года, когда советская сторона сняла все свои последние возражения по тексту данного договора, было решено его подписать. 5 августа 1963 года в Москве в присутствии Н. С. Хрущева и Генерального секретаря ООН У Тана главы дипломатических ведомств трех великих держав — А. А. Громыко, Д. Раск и А. Дуглас-Хьюм — подписали Договор «О запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой», который после его ратификации парламентами трех держав 10 октября того же 1963 года вступил в законную силу. Этот Московский договор носил бессрочный и открытый характер и позднее к нему присоединились более 100 государств мира, в том числе Франция и Китай.