Глава 7. Танцы на автомойке
Москва, июль — август 2012
Единение длилось недолго. В конце июля в Хамовническом суде — том самом, где сажали Ходорковского, — начался процесс по делу Pussy Riot, анонимной феминистской панк-группы, проводившей дерзкие акции во время московских протестов.
Зимой видео их партизанских перфомансов — на крыше троллейбуса, на Лобном месте посреди Красной площади, у спецприемника, где сидели задержанные после митинга на Чистых, — мгновенно взлетали в российском ютубе. Последним таким роликом стал февральский клип на песню «Богородица, Путина прогони!»: пять участниц Pussy Riot в разноцветных балаклавах и лосинах танцевали на амвоне храма Христа Спасителя.
Полиция завела дело о хулиганстве, и через пару недель, в марте, прямо перед выборами президента, трех участниц — Надежду Толоконникову, Марию Алехину и Екатерину Самуцевич — арестовали. Когда их имена стали известны, меня озарило: на самом деле участницы Pussy Riot все время были где-то рядом. Прошлой осенью Надя, случайно встретив Наташу в туалете «Макдональдса», предлагала ей поучаствовать в неком новом проекте; Новый год мы встречали на вечеринке ее мужа Пети Верзилова, и там наверняка была вся группа; у нас были десятки общих знакомых, но снимать акции меня не звали, и я так и не догадался, кто стоит за яркими перфомансами.
Всех трех задержанных отправили в СИЗО. Во время слушаний по продлению ареста сторонники Pussy Riot всякий раз сталкивались у судов с православными активистами: те окропляли их водой и говорили, что изгоняют бесов. Участниц группы поддержала выступавшая в Москве Мадонна, «Собор родителей России» призвал ее забрать активисток с собой, американские панки Anti-Flag записали кавер на спетую в храме песню, а ДДТ символически подарили Толоконниковой билет на московский концерт.
Процесс стал центром протестной повестки. Я страшно не хотел оставаться от него в стороне, но фем- и ЛГБТ-активизм в «Новой» снимала другой фотограф, так что на заседание я попал лишь раз. Мне надо было найти какие-то смежные сюжеты — и за два дня до приговора я получил шифрованное сообщение с приглашением на акцию прямого действия. Я похвастался Наташе, она спросила: «А где?» Боясь прослушки, я вырезал ножом на вафельном торте три буквы: ХХС. Храм Христа Спасителя.
Главный православный собор, ставший в феврале сценой для Pussy Riot, с тех пор сделался любимой целью для журналистов-расследователей. Оказалось, что при его строительстве учли не только духовные нужды: в здании нашли салон красоты, банкетные залы и даже автомойку под названием «Мытный двор». Теперь на ступенях смотрящего на реку фасада выстроились восемнадцать человек с плакатами-буквами, которые складывались в слова «Блаженны милостивые». На каждом участнике были наспех сделанные из шапок разноцветные балаклавы, ставшие символом Pussy Riot. Из-под масок у многих торчали очки, у некоторых — длинные волосы.
В суде охранники храма рассказывали, как февральские танцы на амвоне нанесли грандиозный урон их моральному здоровью, но в то утро дежурила куда менее ранимая смена. К протестующим подбежали мужчины в рубашках, усатые, заплывшие и злые. Один подскочил ко мне, пытаясь вырвать камеру, но увидел, что это снимает оператор «Дождя», и кинулся к нему; тогда начал снимать я, и после нескольких циклов охранник от нас отстал.
За это время его коллеги догнали одного из активистов, повалили на землю и начали заламывать ему руки. Парень заорал от боли, стоявшие вокруг кинулись на помощь, я просунул камеру поближе к задержанному, и вдруг охранник храма каратистским ударом ноги двинул мне по лбу. Приехавшая полиция, конечно, попыталась задержать меня, а не его.
Вокруг суда шла настоящая культурная война. Прокурор ссылался на Трулльский церковный собор VII века. Активисток охраняла постоянно лаявшая овчарка. В Госдуме обсуждали ужесточение статьи о разжигании ненависти и грозили тюрьмой тем, кто иронизировал над патриархом. Убийца двух человек в Казани написал на стене кровью жертв «Free Pussy Riot», чтобы отвести от себя подозрения, — но какой-то протоиерей успел заявить, что эта кровь на руках либеральной общественности.
Процесс над тремя дерзкими девушками стал платформой для объединения консерваторов и государства, желающего отомстить за свой испуг после Болотной. Сторонники Pussy Riot отвечали как могли, пускай им и были доступны лишь символические жесты.
Перед приговором меня позвали снимать новую акцию поддержки. На рассвете в день суда активисты вскарабкались на известные московские памятники и надели гигантские разноцветные балаклавы на каменных ученых и писателей: на Ломоносова у журфака МГУ, Пушкина с Гончаровой на Арбате, Абая у Чистых прудов. Одной из целей был огроменный памятник партизанам в переходе метро на «Белорусской». Активисты успели набросить красную ткань с прорезями на трехметровую женщину слева; сидящий по центру дед-партизан по плану должен был превратиться в эдакого бородатого Супермена с синим чулком на голове — но тут из потока прохожих вышла пара мужчин, которые начали кричать, что это оскорбление памяти ветеранов. Один попытался схватить залезшего на памятник парня, а другой ринулся ко мне.
Вырвавшись, расстроенные активисты поехали к суду. Припасенные балаклавы они по пути натянули на плафоны в метро. Приговор оказался суровым: девушек отправили в колонию. В пересказе Путина — «суд залепил им двушечку».
Я уже два года работал фотографом, но все еще тревожился всякий раз, извлекая карту памяти из камеры, — точно ли получилась съемка? Боязнь провалов вызвала у меня пристрастие к широкоугольным объективам: с ними достаточно было пробиться поближе к происходящему и задрать камеру над головой. В некрасиво растянутый кадр влезало все необходимое, и брака в моих съемках было все меньше. Я редко задумывался о том, как именно хочу снимать, — но продолжал тянуться к любым доступным темам.
Как раз между двумя акциями в поддержку Pussy Riot мы с Наташей оказались в онкологическом отделении РДКБ. В угрюмую больницу иногда приходили клоуны-волонтеры, пытавшиеся скрасить дни пациентов. Однажды я увязался за главным из них, Константином Седовым. В каморке для переодевания, с грустным линолеумом и серым видом из окна, у зеркала над раковиной висела записка: «15-го августа поздравьте Настю (10 лет) из торокального отделения». Пока Седов входил в роль, я натягивал клоунские ботинки: надо было соответствовать образу, чтобы не отвлекать детей от шоу.
Программа клоуна была отточена — гримасы на разрисованном лице, фокусы и мыльные пузыри, — и Седов повторял ее раз за разом: для мальчика, укутанного в одеяла на тележке перед операцией; для детей с родителями в комнате отдыха; для крошечной девочки, которая лежала в реанимации и беззвучно кричала в трубки, выходившие из горла. Я сжимался от ужаса во время съемки и потом долго приходил в себя, но сразу решил, что должен еще раз попасть в больницу и доснять сюжет. Наташа написала Седову, а тот сразу после приговора Pussy Riot ответил так:
— Я смотрел Женины репортажи, и я против его нахождения в больнице под предлогом съемки клоунады.
До этого мне казалось, что реальность политических съемок не особо пересекается с повседневной жизнью вокруг. Теперь агрессивная пропаганда связала эти миры.
