Глава 4. 6 мая
Москва — Астрахань, январь — май 2012
На каждых президентских выборах оппонентами Путина становились удобные спарринг-партнеры: в отсутствие реального соперничества они позволяли сохранить декор конкурентности. Чаще всего в бюллетень попадали вялые лидеры лояльных парламентских партий вроде популиста Владимира Жириновского и коммуниста Геннадия Зюганова, но каждый раз к ним добавляли кого-то еще.
В этот раз таким лояльным кандидатом пытался стать губернатор Иркутской области Дмитрий Мезенцев. Для выдвижения ему требовалось собрать триста тысяч подписей избирателей — этот порог был заведомо недостижим, но согласованным оппонентам разрешали его обходить. Знакомые активисты случайно узнали, что в Москве организовали конвейер по подделке подписей за Мезенцева, и рассказали об этом мне и Илье Азару — он работал в «Ленте. ру» и стал звездой после вскрытия фальсификаций на думских выборах.
Под видом бедных студентов мы с Ильей попытались внедриться в группу «рисовальщиков». Я представлял себе настоящую шпионскую миссию с необходимостью под градом вопросов убедительно следовать легенде, однако реальность оказалась куда прозаичней: нас сразу посадили слушать унылый многочасовой инструктаж. Решив форсировать события, мы пробрались в зал, где шла подделка, но нас мгновенно разоблачили и вытолкали в коридор. Фальсификаторы заперлись внутри.
У Азара был телефон Дмитрия Гудкова, молодого депутата от поддержавшей протесты партии «Справедливая Россия». Его только что избрали в Госдуму, и депутатское удостоверение могло помочь нам все же проникнуть в зал. Гудков приехал в строгом костюме, осмотрелся — и вдруг уперся ногой в стену, схватился за дверную ручку и стал ломиться внутрь.
Вскоре дверь поддалась, и фальсификаторы бросились врассыпную. Азар с Гудковым помчались за ними, а я замешкался и наткнулся на еще одного. Увидев камеру, тот набросился на меня с кулаками, а потом убежал.
Когда мы все же попали внутрь, в урнах оставались десятки заполненных подписных листов. Приехавшие полицейские с важным видом стали их собирать, а мы с Азаром чувствовали себя героями. Мезенцева до выборов не допустили.
Кремль спокойно вел блеклую кампанию с предсказуемым исходом. Города завесили унылыми билбордами в цветах триколора с призывом голосовать за Путина, а телеканалы день за днем показывали речи фигуристов, актеров и космонавтов в его поддержку.
Лишь одно тридцатисекундное видео стало настоящим событием. Чулпан Хаматова, актриса и благотворительница, глядя прямо в камеру, отчеканила: «Все обещания, данные Владимиром Путиным фонду „Подари жизнь“, всегда были выполнены». Вскоре журналисты начали писать, что Хаматову шантажировали: администрация президента якобы грозилась лишить фонд бюджетных денег. В «Подари жизнь» работала моя однокурсница, и ее ответ — «Нам бы это быстро опровергли, если бы это было неправдой» — я воспринял как еще одно доказательство. Хаматова молчала.
Все это взбесило меня до предела, но я быстро придумал план действий и написал письмо Муратову:
«Сидеть на попе ровно я не могу. Нужно запустить кампанию по сбору денег для фонда, он должен быть избавлен от политического давления с любой стороны. Никаких ленточек, плакатов и лозунгов».
Я надеялся, что такая поддержка позволит Хаматовой рассказать правду о подоплеке ролика, но Муратов строго ответил, что «гражданский темперамент мне надо засунуть в задницу», а стратегию фонда может определять только основавшая его актриса.
Еще через неделю, 23 февраля, в Москве на большой арене «Лужников» провели второй провластный митинг — их тогда стали называть путингами. Мы с Наташей приехали к стадиону еще утром, чтобы проверить слухи об организованном подвозе участников из других регионов. Они оказались правдой: стоянки и улицы вокруг были забиты десятками автобусов, из которых вываливались заспанные люди с типовыми плакатами.
Я встроился в шествие по близлежащей набережной. Вокруг были лозунги «Труд — лучшая терапия» и «За Родину! За Путина!», одинаковые белые шапочки с красными помпонами на хихикающих студентах, бесконечный поток вялых людей среднего возраста, покорно машущих флажками по команде. Наша колонна ползла куда-то в сторону стадиона — и вдруг повернула и оказалась прямо на поле «Лужников», возле специально возведенной сцены.
Путин выступал в самом конце, после мучительных песен Григория Лепса и «Любэ». Кандидат в президенты оказался в десятке метров от меня, но был закрыт частоколом флагов, и я, чертыхаясь, выжидал момента, когда он покажется в просвете между древками. Речь Путина была очень агрессивной — «Умремте ж под Москвой!», — а в колонках включали запись аплодисментов. К концу речи трибуна за спиной кандидата стала почти пустой: согнанным бюджетникам надоело его слушать.
В следующий раз я увидел Путина уже избранным президентом, на митинге 4 марта у стен Кремля. Я снова сумел прокрасться сквозь цепи полиции и президентскую охрану, чтобы оказаться в том единственном секторе толпы, из которого было видно сцену.
Глаза Путина слезились — то ли от облегчения, то ли от холодного ветра. Прогалин вокруг не было: полицейские надежно перекрывали все выходы.
Эффективность контрмитингов и несмелость Болотной сделали победу Путина не очень драматичной. Власть даже попыталась изобразить борьбу с фальсификациями: на всех участках повесили видеокамеры, а в Москве обошлись без вбросов.
Несмотря на это, оппозиционные активисты всерьез мечтали о постоянном протестном лагере, как во время украинского Майдана 2004 года. В Москве даже устраивали демонстративную раздачу палаток, и я на всякий случай написал письмо киевской корреспондентке «Новой газеты» с кучей глупых вопросов о том, как правильно организовать свою работу, если в столице действительно начнется круглосуточный протест.
На 5 марта, понедельник после дня голосования, назначили митинг на Пушкинской площади. Там собралось всего десять-пятнадцать тысяч человек. Перед началом съемки я обошел всех знакомых активистов за сценой, шепотом спрашивая, планируют ли они устроить что-то после митинга. К чему-то похожему готовились и власти: в переулках вокруг выстроился ОМОН с металлическими щитами.
На сцену неожиданно вышел только что проигравший выборы миллиардер Михаил Прохоров — он стал кандидатом, которого Кремль предложил либеральным избирателям, и набрал чуть меньше восьми процентов. После него выступил разочарованный Навальный: понимая, что волна протеста идет на спад, Алексей впервые заговорил о том, что политическая борьба — это долгая работа. Он призвал создать «универсальную пропагандистскую машину, которая будет работать не хуже, чем Первый канал». Степенное течение митинга прервал Удальцов: «Я сегодня с этой площади не уйду! Буду стоять, пока не уйдет Путин!» Умеренные политики запаниковали и призвали людей разойтись. Из выступающих к Удальцову присоединились лишь Яшин с Навальным.
В середине площади стоял закрытый на зиму фонтан. Лидеры забрались на него повыше, вокруг в сцепку встали несколько сотен человек, которые тоже решили не уходить. Через несколько минут омоновцы рассеяли толпу: кого-то тащили за шарф по снегу, кого-то перекидывали через бортик фонтана, кому-то в толчее сломали руку.
Следующий митинг, 10 марта, превратился в фарс. Его проводили на автомобильной парковке на Арбате, еще дальше от Кремля, — а пришло туда еще меньше народу. Удальцов снова призвал протестующих остаться, но к нему прислушались считаные десятки человек. Вместо фонтана он взгромоздился на телефонную будку, откуда его быстро уволокли в автозак. Казалось, что на этом с протестом покончено.
В газете мне доверяли все больше — в дни митингов я определял план работы корреспондентов. А в апреле меня впервые отправили в длинную командировку.
Олег Шеин, член «Справедливой России», баллотировался в мэры Астрахани и проиграл единороссу Михаилу Столярову. Выборы прошли так же, как и по всей стране, — например, с одного из участков наблюдателя выгнали, потому что он якобы сам об этом попросил. Шеин объявил голодовку, к нему присоединились восемнадцать сторонников. Через месяц, когда политик стал выглядеть так плохо, что его протест обсуждали все, я полетел на юг.
Мне пришлось на ходу разбираться, как вообще устроена работа журналистов в таких командировках. Могу ли я остаться снимать подольше? Вернет ли мне редакция деньги за билеты? Как мне координироваться с пишущим корреспондентом? К тому же мне пришлось частично присоединиться к голодовке: Шеин и его сторонники действительно страдали, и приходить в протестный штаб после плотного обеда было неловко. Каждый день я жадно съедал крошечный йогурт, чтобы дотянуть до ужина, и пил много воды, чтобы не пахнуть едой.
Центром протеста был штаб Шеина, но там можно было снять только вечно взбудораженного кандидата и ослабших астраханцев, печально лежащих на матрасах. Зато в город постепенно стали стягиваться московские оппозиционеры, которые пытались расширить протест: Гудков надеялся использовать удостоверение депутата и поставить палатку на соседней площади, а Навальный агитировал на базе водителей маршруток.
Мы с Алексеем уже были неплохо знакомы: я постоянно звонил ему за комментариями об очередных дрязгах в митинговом оргкомитете. Меня привлекали его достоинство и спокойствие: всю протестную зиму Навальный был самым конструктивным лидером, а однажды позвонил мне сам, чтобы объяснить одно из решений оргкомитета, — и этим окончательно стер прежнюю нелюбовь. Теперь мы наконец познакомились лично. Навальный отчитал меня за давнюю критику в твиттере, я отшутился, мы разговорились. Он сразу начал обращаться ко мне на «ты». «Чем я хуже?» — подумал я и стал отвечать так же.
Центр города наводнила полиция, а за московскими политиками хвостиком ходили нашисты. С одним из них даже подрался Яшин — я инстинктивно бросился их разнимать, подскочившие оперативники стали задерживать москвича, а провокатор убежал. Через пару мгновений я осознал, что, цепляясь за Илью, по сути, отбиваю его от силовиков — это не слишком вязалось с журналистской нейтральностью.
На выходных оппозиция собрала в Астрахани пять тысяч человек. Шеин объявил о своей победе, прекратил голодовку, судился, проиграл, и мэром все же стал единоросс Столяров. Всего через полтора года его арестовали по обвинению в вымогательстве взятки.
Инаугурацию Путина назначили на 7 мая, и оппозиция согласовала большой марш на день перед этим. Центр наводнили силовики: у Кремля стояли десятки автобусов с подкреплением, а в безлюдных переулках у места сбора готовили полицейские баррикады.
Опустевший город будто чего-то напряженно ждал, но Калужская площадь радостно пестрела яркими колоннами: черно-красные анархисты, зеленые экологи, радужные ЛГБТ-активисты, красные коммунисты, либералы с оранжевыми флагами. Когда марш двинулся, я вскарабкался на строительные леса и вдруг понял, что Большая Якиманка заполнена людьми от края до края и наверх, куда хватает глаз. Акция неожиданно собрала десятки тысяч человек — куда больше, чем вялые мартовские протесты.
Марш должен был повернуть направо, к сцене на Болотной площади, — но уперся в полицейский кордон, за спинами которого виднелась еще одна цепь, и еще, и еще. Мост в сторону Кремля был полностью заставлен грузовиками и автозаками. Цепь космонавтов в защитных латах оставляла лишь узенький проход на набережную, но не в соседний сквер, где по плану должны были разместиться участники.
На выходе с моста образовался затор, и лидеры протеста заметались между сценой и бутылочным горлышком у поворота, а потом объявили сидячую забастовку. Это явно было спонтанным решением: Навальный, Удальцов, Немцов и Яшин сели на асфальт прямо в узком проходе, призывая всех вокруг присоединиться. Я протиснулся поближе, зажатый между сидящими и силовиками. Политики орали на журналистов в мегафон: стоящие корреспонденты делали забастовку нелепой. Мне оставалось только сесть на горячий асфальт.
Между политиками и полицией курсировали поддержавшие протест депутаты Госдумы — они пытались договориться с силовиками, чтобы те отошли чуть дальше и пропустили митингующих в сквер. Опасаясь установки палаток, власти отказывались уступить.
Заминка длилась минут сорок, а потом все вдруг зашевелились: то ли где-то надавила полиция, то ли задвигались провокаторы. Кто-то рядом вскочил на ноги, стоящие посыпались на тех, кто остался сидеть, и все бросились поднимать друг друга. Давление усиливалось, и вскоре цепи силовиков не выдержали и разомкнулись. Я оказался в той небольшой части толпы, которую выплеснуло в сторону Кремля. Дезориентированных людей выносило из толчеи прямо в руки космонавтов. Вокруг носились группы задержания. Протестующих возили по асфальту, тащили за шеи, пинали и топтали.
Активисты сумели организоваться только через полчаса. Сначала они попытались защитить себя от дубинок с помощью полицейских заграждений, раскиданных по площади. Барьер простоял лишь несколько секунд, пока в него не вцепились силовики — тогда он взмыл над головами, а потом развалился.
Кто-то распылил огнетушитель, запахло перцовым газом, над площадью поднялся дым от фаеров. Протестующие сумели собраться более-менее плотной толпой на краю набережной. Какое-то время туда с разбегу влетали группы задержания, но полицейские все чаще сталкивались с отпором и отступали ни с чем. Иногда из толчеи вываливались и раненые силовики, поддерживаемые товарищами.
В первых рядах почему-то сплошь были не знакомые молодые активисты, а самого обычного вида мужики средних лет. Из-за их спин, в отчаянной попытке защититься от омоновцев, начали кидать куски асфальта. Я заметался между первыми рядами силовиков и протестующих; дважды эти куски попадали мне в камеру, а один раз я чудом увернулся от камня, летящего в голову. Толстый полицейский вытянул из стычки молодого коллегу — тот потерял бронежилет и смотрел перед собой пустым взглядом.
Протестующих становилось все меньше: кого-то утаскивали в автозаки, а кто-то уходил сам через узкий проход, оставленный в полицейском оцеплении. Через несколько часов ОМОН закрыл лазейку и окружил горстку оставшихся на площади. Первые ряды пытались встать в сцепку, кто-то повалил биотуалеты и попытался сделать баррикады, кто-то поставил вожделенную палатку. Все это силовики смели за секунду. По асфальту текла голубая жидкость из туалета, и омоновцы с заметным наслаждением избивали дубинками, кулаками и берцами лежащих в луже парней. В Москве-реке плавали сорванные полицейские шлемы.
Десятки пострадавших обратились за медицинской помощью. Сотни человек оказались в автозаках. Следственный комитет возбудил уголовное дело о массовых беспорядках.
