Глава 1. Снимать все, до чего получится дотянуться
Москва, 2001–2010
Я попал в журналистику совершенно случайно.
Все началось в десятом классе, с первого панк-концерта. Меня здорово помяли в толкотне — но рев гитар пронзал насквозь, и я влюбился в это ощущение. Тогда же я стал завсегдатаем фанатской трибуны московского «Спартака», где старался не замечать имперские флаги и наслаждался едким дымом фаеров, чувством единства в толпе и чередованием суровых зарядов с детскими песнями. Почему-то мне казалось необходимым брать с собой на концерты и футбол мамину камеру-мыльницу.
Незадолго до первого курса родители подарили мне на день рождения зеркалку. Я бросился экспериментировать: использовал странные объективы, добавляющие на кадр свечение или искажения, заваливал композицию по диагонали, отказывался от любой обработки или, наоборот, применял дикие фильтры. Не умея различать оттенки, я постоянно ошибался с балансом белого. Я запоминал каждый комментарий, который оставляли под моими постами в «Живом журнале», и старался применять на практике любые советы. Все больше и больше времени я проводил в клубах и на стадионах с камерой в руках, а университет почти забросил.
Впрочем, чем лучше становилась моя техника, тем тяжелее мне приходилось. Фанаты на громоздкую камеру смотрели мрачновато: «палево щщей» в этой среде не приветствовали. На концерты я проносил фотоаппарат тайком, но снимать незаметно было невозможно, и несколько раз меня избивали охранники.
Постепенно я начал искать «работы» — мне нравилось называть так съемки под заказ, но почти всегда я снимал за аккредитацию. Например, я уговорил знакомых с сайта «Панкгазетка» пустить меня на день рождения группы «40 УКВ».
— Из-за того, что творилось в зале, и нежелания разбить камеру снимал практически с одной точки… — серьезно писал я редактору, который мог аккредитовать почти на любой концерт и потому казался мне полубогом.
— Выстройте баланс белого, раскройте диафрагму, а то фотографии многие выглядят темными. Но есть пара хороших моментов. Я сообщу, как все появится на сайте, — вежливо и не менее серьезно отвечал мне какое-то время редактор. Потом забанил.
Я снимал все, до чего мог дотянуться: акустический концерт в студии только-только открывшегося телеканала «Дождь», саундчеки, репетиции, бекстейджи фотосессий. Каждые несколько недель интернет подкидывал новые заказы или просьбы поделиться снятым.
Как-то редактор сайта ДДТ пообещал мне аккредитацию на концерт в Великом Новгороде. Сойдя с поезда, я переночевал в привокзальной шаурменной и пешком отправился через поле к хоккейному стадиону, где играла группа Юрия Шевчука. Я был счастлив, увидев свой кадр на флаере кавер-фестиваля любимой панк-группы. Пару раз я даже снимал свадьбы — так я впервые заработал деньги фотографией.
Съемки стали определять всю мою жизнь: теперь мне было скучно на концертах без камеры, зато музыканты, которых я снимал, неожиданно становились моими приятелями. Еще год назад меня с мыльницей в руках мяли в слэме на их концертах — а теперь мы гуляли с Тэмом Булатовым из Lumen по Казани и Ярославлю, а Дима Спирин из «Тараканов!» прятал меня в гримерке после небольшой драки в мрачном питерском клубе.
Я мгновенно сближался и с фотографами. На каком-то концерте мы подружились с Олегом Рыбенко, снимавшим для фанатского сайта московского «Локомотива». Вскоре для этого сайта начал фотографировать и я. Администрация удивлялась такому интересу от болельщика «Спартака», но то и дело отправляла меня что-то снимать: матчи молодежных команд, конкурс красоты среди болельщиц, встречу руководства клуба с фанатами.
После одной из первых съемок Олег написал, что я «нарушал обычные методы работы, много ходил и даже вышел на поле». У меня не получился ни один кадр с собственно игрой в футбол, только трибуны, тренеры и мокрый осенний лист, упавший на белую линию на газоне.
Мечтая о славе и новых заказах, я постил снятое на всех доступных площадках. Гигантский спортивный сайт Sports.ru тогда как раз строил блог-платформу, для которой писали и снимали его читатели. Сайт предложил мне сезонную аккредитацию на чемпионат России по хоккею, и я никогда не выкладывал эту заламинированную бумажку из рюкзака.
Фотография появилась в моей жизни внезапно, а вот политика была рядом с детства. Родители выписывали три газеты — «Известия», «Московский комсомолец» и «Коммерсантъ», — и я, сколько себя помню, старался их проглядывать. Дефолт, Примаков развернул самолет и не полетел в США, чеченские боевики вторглись в Дагестан. В тринадцать в моем телефоне поселилась набранная крошечным шрифтом мобильная версия «Ленты. ру» — это был первый новостной сайт, который я стал постоянно читать. В четырнадцать почти все карманные деньги я тратил на парфеновский журнал Newsweek и газету «Газета». Новости моего детства — это список терактов: дома в Москве, 9/11, Норд-Ост, Беслан.
Мои школьные друзья тоже интересовались политикой: однажды мы с одноклассниками даже опоздали на урок, споря об американском вторжении в Ирак в столовой за ячменным кофе и школьной пиццей. Правда, чем старше я становился, тем аполитичней делалась среда вокруг меня. В 2008 году, в день, когда началось российское вторжение в Грузию, я был в палаточном лагере, и взрослые вокруг удивлялись, зачем во время красивого заката за рекой я без конца обновляю новостные сайты, «ничего же не изменишь». Глядя на них, я решил, что знать — это уже действие.
Еще через три месяца, на первом курсе, я впервые оказался недалеко от центра событий: в паре сотен метров от факультета психологии, где я учился, Госдума принимала поправки к Конституции. Президентский срок продлевали до шести лет. Однокурсники отмахивались, а я был в ужасе и потратил обеденный перерыв на то, чтобы сходить к зданию парламента. Но там в унылом пикете стоял единственный протестующий.
Время от времени я писал о политике в ЖЖ, ругая милитаристскую риторику властей или хамские акции прокремлевских молодежных движений, но в офлайне ни в чем не участвовал: либеральные партии были раздавлены, агрессивные национал-большевики мне не нравились, а объединенные «Марши несогласных» затихли после серии разгонов. Я ходил на концерты политизированных рок-групп и писал маркером антипутинские слоганы на щитах с рекламой выборов.
Главной протестной силой тогда постепенно становилось движение «Стратегия-31». Вождь нацболов Эдуард Лимонов придумал изящную концепцию: раз свободу собраний гарантирует 31-я статья Конституции, оппозиция должна каждое 31-е число выходить на Триумфальную площадь и добиваться реализации этой самой свободы. Такая логика упрощала оповещение сторонников — дата новой акции всегда была известна заранее — и одновременно предлагала удобный ритм протеста, не слишком частый и не слишком редкий. Власти на ходу придумывали поводы не согласовывать заявки: их отклоняли под предлогом проведения фестиваля велосипедистов или акции по сбору донорской крови, а пришедших на протест активистов задерживали. Тем не менее с каждым разом на Триумфальную выходило все больше людей — счет пошел на тысячи.
Я следил за этим со стороны, пока седьмую акцию, 31 мая 2010 года, не разогнали особенно жестоко. В июне всего тридцать дней, а 31 июля я впервые в жизни вышел на уличный протест. Собираясь, я сдержанно написал в блоге: «Мне страшно. Я не люблю, когда меня бьют. И я не верю, что этот митинг может что-то поменять. Но терпеть я тоже больше не могу». В посте я объяснял десяткам своих читателей, почему решил идти: госмонополии, коррупция, удушение СМИ, милицейский беспредел. Кроме злости меня вело на площадь и желание знать. Я боялся разбить зеркалку и взял с собой мамину мыльницу.
Центр площади был перекрыт: там проходил фестиваль стритрейсеров, намеренно назначенный на 31 июля. Протестующим оставались лишь тротуары вокруг, и милиция рассекала людей цепями, дробя собравшихся на небольшие группы и выхватывая самых активных. По пути от автозаков милиционеры вежливо извинялись перед случайно задетыми, а обратно возвращались, унося кого-нибудь из протестующих под скандирование: «Фа-шис-ты!» Мегафоны гремели абсурдным предупреждением:
— Уважаемые граждане! Не мешайте проходу других граждан!
Я держался в стороне, стараясь не попасться милиции, но несколько раз силовики пытались хватать людей рядом со мной, и мы с соседями сцеплялись руками, чтобы им помешать. Когда молодой лидер левых Сергей Удальцов приковал себя к какой-то решетке в паре метров от меня, я отошел подальше. К нему тут же слетелись фотографы и телевизионщики, а запоздавшие журналисты впечатлили меня тем, как проворно они расставили небольшие стремянки, чтобы снять прибежавших с кусачками силовиков.
После протеста я в небольшой толпе пошел к отделению милиции и скандировал: «Свободу!», вглядываясь в окна, где мелькали задержанные. Омоновцы грубо выдавливали собравшихся с окрестных тротуаров, и я страшно гордился, что не отвел взгляд, когда высокий боец снисходительно на меня уставился.
Ощущение дерзкой свободы совершенно меня захватило, и я начал ходить на все акции подряд.
Второй главной темой протеста тем летом была борьба за Химкинский лес, который вырубали ради строительства платного шоссе до Петербурга. В августе власти согласовали на Пушкинской площади митинг-концерт в защиту леса, и я впервые оказался на разрешенной акции. Вокруг меня стояли тысячи человек. Я вертелся на месте, пытаясь разглядеть край толпы.
Среди выступавших был и Шевчук, но на машину со звукоусилением напали провокаторы на мотоциклах, и лидеру ДДТ пришлось петь с репортерской стремянки. Чуть позже на площади все же появились грузовичок-сцена и мегафоны. Популярная тогда группа «Барто» спела свой хит:
Я готова, а ты готов
Поджигать ночью машины ментов?
Это как правило жизни, признак хорошего вкуса
В отношении тех, для кого закон — мусор.
Закончился митинг объявлением, что «сегодня в России родилось гражданское общество», и я отнесся к нему очень серьезно. Тем более что через несколько дней президент Дмитрий Медведев в специальном обращении фактически удовлетворил требования протестующих и приостановил строительство трассы. Митинги могли влиять на власть — это чувство кружило голову!
Неделей позже снова была акция на Триумфальной. Я уже не боялся лезть в самую гущу, впервые увидел вблизи жесткие задержания и даже попробовал их снять. О честности публикации я не задумывался, просто хотел передать свою злость: кадры с цепями милиционеров я покрасил холодными тонами, а с протестующими — теплыми.
В октябре я вступил в «Партию народной свободы»: новое объединение демократов пыталось набрать сорок пять тысяч членов и получить официальную регистрацию. На митинге коалиции я впервые увидел знаменитого Бориса Немцова, чьи едкие речи на дебатах смотрел еще ребенком, и его молодого сторонника Илью Яшина, известного смелыми протестами вроде имитации самосожжения. Еще через пару недель я пошел на первую акцию российских либертарианцев, которые решили отметить ночь Гая Фокса факельным шествием; огонь запретила милиция, и мы нелепо кружили в сумерках по бульвару с незажженными факелами. Вскоре я впервые поучаствовал в одиночном пикете: в Москве жестоко избили журналиста «Коммерсанта» Олега Кашина, и у главного здания МВД на Петровке круглосуточно роились журналисты и активисты, требуя провести расследование.
К концу осени я перестал общаться почти со всеми старыми друзьями: любой молодой активист был ярче всех моих знакомых. Пикетами за Кашина руководил Бериллий, высокий полный парень с вечно несчастным взглядом, — он постоянно что-то придумывал и всех организовывал. Среди либертарианцев самой заметной была Вера Кичанова, эдакая студентка-отличница, внезапно решившая дать отпор хулиганам. В либеральном движении «Солидарность» главной была Настя Рыбаченко, которая предлагала самые смелые акции. Со всеми можно было до хрипоты спорить о тактике протеста и мечтать о том, что мы будем делать после победы.
На конец декабря назначили оглашение нового приговора Михаилу Ходорковскому и Платону Лебедеву, олигархам, арестованным по обвинению в хищении еще в 2003 году после попытки начать финансировать оппозицию. Мне тогда было двенадцать, и дочь Ходорковского — владельца нефтяной компании ЮКОС — училась в моей школе на год младше. Сотрудники ФСБ приходили к директору за какими-то документами ее отца, но тот потребовал прислать официальный запрос. Симпатии всей школы, конечно, были на стороне бизнесмена. За семь лет, прошедших с тех пор, Ходорковский и Лебедев стали главными российскими политзаключенными.
Я мечтал поснимать в суде, и Кичанова, которая стажировалась в «Новой газете», познакомила меня с ее бильд-редакторами. О гонораре и речи не шло — сама возможность публиковать фотографии в настоящем издании потрясала! Вечером мой кадр, снятый у здания суда, вышел в редакционном фейсбуке.
В предпоследний день оглашения приговора я решил, что попробую попасть внутрь и снять самого Ходорковского. Улицу у суда тогда наглухо перекрыли силовики — и тут неожиданно пригодилась сезонная хоккейная аккредитация от Sports.ru. Омоновцы и приставы в суматохе не заметили на бумажке клюшки и шайбу, а вот ламинат и заветное слово «Пресса» сработали. Силовики расступились, и в этот момент я почувствовал себя журналистом.
