Традиция предписывала молодой вдове провести сорок дней в уединении: в белых одеяниях королевского траура ей полагалось удалиться в затемненные покои, озаренные лишь светом свечей. Однако за картиной скорбного спокойствия подчас скрывались быстрые и глубокие подводные течения.

Срок траура в 40 дней, то есть больше месяца, имел определенный практический смысл. За такой период становилось понятно, беременна ли вдовствующая королева. Этот вопрос остро беспокоил Франциска, наследника Людовика, чьи права на престол могли бы перейти к любому сыну Людовика. Неудивительно, что Франциск навещал Марию ежедневно. Более того, как она вскоре напишет, ее уговорили раскрыть ему «тайну своего сердца». В те долгие дни, проведенные в темных покоях, у Марии было время хорошенько обдумать свои желания.

Любой мужчина из окружения теперь мог попытаться снова выдать ее замуж ради собственной политической выгоды. Это мог быть ее брат Генрих, стремившийся заключить союз с Габсбургами. Это могли быть французы, озабоченные сохранением доходов своей вдовствующей королевы внутри страны. Ходили также слухи о том, что якобы это мог сделать герцог Лотарингский, а сам король Франциск избавился от своей жены Клод, чтобы жениться на Марии. Уолси, чья звезда восходила все выше, настоятельно предупреждал Марию, чтобы она не обращала внимания ни на какие «предложения о замужестве», которые ей поступают. «Я доверяю только королю, моему брату, и вам не стоит подозревать во мне такого ребячества», – отвечала она. Новоиспеченная вдова вполне могла жить собственным умом.

Обещание, которое Марии удалось заполучить от брата, было всеобъемлющим. Генрих обещал (теперь у нее был повод ему это напомнить), что по любому вопросу о новом замужестве «вы не будете никоим образом провоцировать меня или что-либо мне навязывать, если при этом мое сердце и разум не будут максимально удовлетворены; и куда бы я ни направилась и что бы ни решила, вы должны быть вполне довольны тем же». Сердце и разум Марии привели ее не к кому иному, как к Чарльзу Брэндону, близкому другу ее брата.

Незадолго до этого Брэндона отправили обратно во Францию, чтобы сопроводить вдову домой. Прежде чем он отправился в путь, Генрих добился от него обещания, что он вернет Марию домой незамужней. Впрочем, брак этой парочки уже явно маячил на горизонте. Мария говорила брату, что всегда «хорошо относилась» к Брэндону, «как ты прекрасно знаешь». Создается впечатление, будто они уже обсуждали, что Генрих, если попросить его как полагается, со временем даст согласие на этот брак… Однако, возможно, возникли другие, более прагматичные проблемы, а Мария, проявив мудрость, не стала рисковать.

Как только несчастный Брэндон встретился с Марией, она сказала, что будет с ним коротка (перейдет прямо к делу), что хочет объяснить ему, «какой доброй дамой» она для него будет, и что, если он будет поступать сообразно ее желаниям, у нее «никогда не будет никого другого». Уже 5 марта взволнованный Брэндон писал Уолси: «Королева никогда бы не оставила меня в покое, пока я не дал бы согласие жениться, но, если быть честным с вами, я женился на ней с легким сердцем и возлежал с ней так долго, что, боюсь, она может носить мое дитя».

Пара вовсе не жила в изоляции, и их брак не мог быть заключен с соблюдением полной секретности. Кроме того, их активно поощрял новоиспеченный король Франциск. Они с Брэндоном поддерживали друг друга, а этот брак гарантировал, что Генрих не сможет выдать Марию замуж вопреки интересам Франции. Но с точки зрения английского короля этот брак был lèse-majesté, почти государственной изменой – более того, предательством рыцарского братства между ним и Брэндоном. Пара приложила все усилия, чтобы настоять, что главной движущей силой была Мария, а не Брэндон: что брак был заключен, как писала Мария, «в отсутствие каких-либо требований или забот с его стороны».

Слова Брэндона в письме к Уолси о том, что его привела к алтарю буря эмоций Марии («Я никогда не видел, чтобы женщина так плакала»), целые поколения историков воспринимали как свидетельство ее хрупкой женственности – то есть того, что она либо просто обезумела от любви, либо была романтической героиней, плывущей против течения в эпоху тотальной бесчувственности. Но современные исследователи отказываются от этой оптики, обращая внимание на то, как Мария составляла письма, чтобы произвести желаемый эффект (любимая сестра короля, она вряд ли могла понести такое же суровое наказание, как Брэндон), и что за посланиями относительно неграмотного Брэндона почти наверняка стоял ее литературный стиль.

В этой истории, как и в отношениях с братом Марии, Чарльз Брэндон производит впечатление актера, который оказался на сцене в чужом спектакле. Возможно, он действительно был настоящим героем рыцарских турниров, но нет никаких признаков того, чтобы он сильно увлекался романтическими элементами куртуазной игры. И напротив, познания Марии в области рыцарства и куртуазной любви научили ее использовать эти образы – женщины, ищущей защиты, и в то же время женщины, имеющей власть над мужчиной, – для укрепления собственного положения.

Не исключено, что Мария усвоила два урока: во-первых, что в делах сердечных женщина может иметь свободу действий. А во-вторых – что бок о бок с личной жизнью идет политика: сексуальный выбор Гвиневры, к счастью или к сожалению, имел определенные последствия для всего Артурова королевства, да и вообще, рыцарь мог заполучить целое королевство, завоевав его даму. На самом деле высказывались опасения, что, женившись на Марии, Брэндон надеялся стать наследником все еще бездетного Генриха. С другой стороны, рыцарская доблесть Брэндона оправдывала то, что при ее отсутствии могло бы показаться политическим мезальянсом. И если мать короля Франциска, разделяя неодобрение двора, в своем «Дневнике Луизы Савойской» отмечала, что Мария вышла замуж за «человека низкого сословия», то покойный муж Марии, Людовик, лично писал Генриху: «добродетели, манеры, вежливость и прекрасная форма» Брэндона заслуживали «еще большей чести».

В письмах к брату Мария задействовала все возможные средства. Она уверяла его, что стремилась к союзу с Брэндоном «не по зову плоти или из каких-либо чувственных побуждений», высказывала опасения, что Франциск устроит ей еще один брак за границей и она никогда больше не увидит своего брата, а еще – что Франциск сам делал ей недвусмысленные предложения… Картина, которую она живописала, возымела действие. «Да будут прокляты слепая привязанность и советчики, которые привели вас к этому», – в ярости написал Уолси Брэндону, предупредив его, что он находится в «величайшей опасности, в которой когда-либо находился человек». В итоге Уолси предложил утихомирить Генриха шквалом писем от французской королевской семьи с обещанием передать ему большую часть драгоценностей Марии, а также ее доходов как вдовствующей королевы Франции.

Уже 2 мая молодожены отплыли обратно в Англию и провели еще одну церемонию – публичное бракосочетание, на котором присутствовали Генрих и Екатерина. Однако лишь с наступлением лета венецианский посол счел возможным официально поздравить Брэндона (главным образом – со вступлением в союз с Генрихом, а потом уже с Марией). К тому времени стало ясно, что Мария вновь стала ценным активом английского двора, где они с Брэндоном проводили большую часть своего времени. На рыцарских турнирах в июле 1517 года Генрих и его последователи под эмблемами с инициалами короля и королевы сражались с командой Чарльза Брэндона под эмблемой с инициалами Чарльза и Марии C и M.

Роль, которую вновь взяла на себя Мария в куртуазной игре, Екатерина, вероятно, все более охотно желала уступить. Они были ближе друг к другу, чем к Маргарите, благодаря тому десятилетию, которое они провели вместе, пока Маргарита находилась в Шотландии. (В одном из писем к Генриху Мария называет Екатерину «моя самая дорогая и любимая сестра», а Маргариту – просто «моя любезная сестра».) Но ни одна из них не забыла Маргариту: согласно их переписке, Мария использовала все свое влияние как вдовствующая королева Франции, чтобы добиться защиты сестры от всех напастей шотландской политики.

Битва при Флоддене не просто оставила Маргариту двадцатитрехлетней вдовой, к тому же беременной. Она поставила перед ней неотложную задачу: попытаться сохранить страну за своим полуторагодовалым сыном Яковом, отныне – королем Яковом V. Слишком многие из дворян, которые в обычных обстоятельствах могли бы ей помочь, были мертвы. Более того, она находилась в крайне незавидном положении: вдова покойного шотландского короля, но сестра английского короля, чья армия его умертвила. Тем не менее оставшийся кворум шотландского Совета одобрил завещание Якова, на определенных условиях назначив Маргариту регентом их сына Якова V вплоть до его совершеннолетия.

Шотландская знать была вынуждена терпеть мир с Англией, которого Маргарите удалось добиться в феврале 1514 года. Она получила поддержку, поскольку в апреле готовилась родить второго сына (тогда как из-за продолжающейся бездетности Генриха ее прямые наследники доставались Англии). В июле того же года, оправившись от родового периода, она подписала с шотландцами совместное заявление в поддержку ее положения. Но уже через полтора месяца ситуация резко изменилась.

Проблема заключалась в вечном источнике тюдоровских драм: супружестве. 14 августа Маргарита тайно обвенчалась с Арчибальдом Дугласом, шестым графом Ангусом. Это был состоявшийся молодой вдовец одного с ней возраста, по позднейшему свидетельству шотландского хрониста Роберта Линдсея, «очень похотливый в глазах королевы», с уточнением, что она все же «считала его в крайней степени способным». Граф Ангус был амбициозным отпрыском семьи Дуглас, которая по уровню могущества могла посоперничать с самой короной, и племянником вышеупомянутого поэта Гэвина Дугласа. (Впрочем, через несколько недель после победы при Флоддене Дуглас оставил литературные занятия и стал одним из советников Маргариты.)

Представляется вполне вероятным, что в выборе мужа для Маргариты имелся политический подтекст: Дугласы, как и она, были связаны с проанглийской партией Шотландии. Возможно, она также боялась, что брат снова попытается выдать ее замуж в интересах Англии. Но если бы она стремилась к политической безопасности, то ей довольно скоро пришлось бы признать, что ее надежды ошибочны.

Профранцузская партия Шотландии считала, что большая часть власти, за которую цеплялась Маргарита, должна находиться в руках герцога Олбани, двоюродного брата Якова IV. (В какой-то момент она даже заявляла, что на нее оказывали давление, чтобы она вышла за него замуж: заявление тем более странное, что он к тому времени уже был женат.)

Несмотря на это, согласно более поздним свидетельствам, Маргарита (в конце концов, она была «еще одной из рода» Тюдор) тоже стремилась привнести в свой брак личную привязанность. Именно во втором или в третьем браке члены королевской семьи, жившие ранее, такие как Джон Гонт, считали, что вправе поступать по своему усмотрению – не говоря уже о сестре Маргариты, Марии. Однако было ли это правило одинаково применимым к женщинам? В мире, где женщины считались сексуально ненасытными созданиями, такие современники Маргариты, как епископ Лесли, брюзжали, что она вышла замуж за графа «ради собственного удовольствия» – из похоти, а не из любви.

Не прошло и двух недель после бракосочетания Маргариты с графом Ангусом, как Тайный совет потребовал вызвать из Франции герцога Олбани, чтобы он сменил ее в качестве правителя Шотландии. (После попытки восстания был сослан во Францию еще и отец Олбани.) По завещанию покойного мужа, чтобы осуществлять власть, она должна была отказаться от повторного замужества, и, как благочестиво заявляли лорды, они выполнили это завещание «вопреки старинным законам и обычаям королевства. Мы терпели и подчинялись ей, пока она сохраняла свое право на власть, оставаясь вдовой». Но теперь «она вышла замуж и отказалась от него, так отчего же нам не заменить ее другим, который преуспеет в той роли, от которой она добровольно отказалась?» Ситуацию усугубили безрассудный Ангус и его родственники, применив физическое насилие против знати, которая, по их мнению, им мешала. К тем же мерам обратилась и сама Маргарита, попытавшись назначить нового мужа своим сорегентом.

Возмущенная знать предложила Олбани вернуться в Шотландию. «Сторонник-противник» Маргариты, как она сама его называла, не позволял ей получать доходы от земель, входивших в приданое. Овладев Эдинбургом, Маргарита с Ангусом и своими особо важными сыновьями нашла убежище в безопасном замке Стерлинг. Это была настоящая гражданская война. Вместе с семейством Дугласов Маргарита оказалась изолирована в Шотландии, но ее поддерживал Генрих VIII. Тупик был преодолен в мае 1515 года с прибытием Олбани, который силой оружия и волей Совета взял под свою опеку малолетнего Якова V. В конце августа Маргарита удалилась в свой дворец Линлитгоу, якобы чтобы родить ребенка, которого вынашивала. Ее настоящая цель состояла в том, чтобы, как только отцу ребенка Ангусу разрешат с ней воссоединиться, бежать на юг, под защиту своего брата Генриха.

Под покровом темноты они с Ангусом ускользнули из дворца и направились к границе с Англией. Именно там 8 октября вдовствующая королева родила дочь – Маргариту Дуглас. В течение нескольких недель после родов она сильно недомогала (слишком сильно, чтобы кто-либо осмелился сообщить ей новость о смерти младшего сына). Лишь в апреле 1516 года она отправилась ко двору брата; даже тогда это далось ей «с превеликим трудом». А ее муж Ангус, не желая терять обширные шотландские земли, готовился заключить сделку с Олбани.

Осенью 1515 года в Англии нашли пристанище сразу три беременные королевы: Маргарита Шотландская (теперь уже родившая), Мария Французская, носившая ребенка Брэндона, и сама королева Англии Екатерина. На этот раз беременность последней окончилась удачно (в каком-то смысле): 18 февраля 1516 года Екатерина благополучно родила дочь, еще одну Марию.

Венецианский посол прямо написал домой, что рождение девочки «оказалось весьма досадным событием, поскольку никогда еще все королевство не желало чего-либо с таким нетерпением, как принца, и всем подданным казалось, что государство будет в безопасности, если его величество оставит наследника мужского пола, тогда как в отсутствие принца они придерживаются противоположного мнения».

Но Екатерина Арагонская торжествовала, и Генрих был убежден, что живой ребенок, хоть и дочь, – это по крайней мере надежда на лучшее будущее. «Мы оба молоды, – говорил он венецианскому послу Джустиниану. – Пусть на этот раз появилась дочь, по милости Божией за ней последуют и сыновья». Примерно через три недели после Екатерины родила и Мария Тюдор. Появившегося на свет мальчика назвали Генрихом в честь дяди, но он прожил очень недолго. В течение всего мая при дворе устраивались празднества и турниры, на которых Генрих и его рыцари облачались в пурпурный бархат, расшитый золотыми розами.

Мария и Брэндон жили в роскоши – насколько это позволяло их пошатнувшееся финансовое положение. Более того, они вели бесконечные переговоры о доходах Марии из средств французского приданого и о своем долге перед Генрихом. Возможно, Брэндон, который был примерно на семь лет старше короля, начал замечать, что симпатии Генриха переходят на сторону более молодых фаворитов, таких как Генри Норрис и Николас Кэрью. Между тем Екатерина Арагонская, похоже, восприняла рождение дочери как возможность начать вести более уединенную жизнь: по свидетельству венецианского посла, в течение следующих нескольких лет ее видели «совсем редко». И хотя ей едва исполнилось 30 лет, иностранные гости отмечали, что она начала терять свою привлекательность. А ближайшими подругами «со стороны королевы» стали теперь женщины гораздо старше ее.

Но когда на белом коне, подаренном Екатериной, к английскому двору прибыла Маргарита, то и Екатерина, и Мария вышли ее приветствовать. Холл сообщал, что шотландскую королеву встретили «высоким пиршеством», но, по словам венецианского посла, Генрих отказывался признавать ее брак с Ангусом (а тот не принял ни одно приглашение приехать с визитом на юг, что заставило Маргариту «глубоко задуматься»). Переговоры с Олбани и шотландскими лордами о том, чтобы Маргарита снова могла благополучно вернуться на север и была обеспечена финансами, взял на себя Уолси.

Тем летом Маргариту убедили снова вернуться в Шотландию. На границе вместе с другими лордами ее встретил и Ангус. Поскольку Олбани вернулся во Францию (где до этого оставил жену) и обратно не торопился, возник вопрос о том, возобновится ли регентство вдовствующей королевы. Однако Маргарита лишилась всех шансов на это, предложив назначить своим заместителем мужа, с которым она к тому времени, по-видимому, помирилась. Другие члены Тайного совета не могли согласиться с этим предложением. Но вскоре у Маргариты появились причины поблагодарить их за непокорность. Пока она была в Англии, Ангус жил с леди Джейн Стюарт из Траквейра, с которой был обручен раньше. Причем жили они за счет ренты с земель Маргариты – Метвен и Этрик-Форест. Кроме того, он не был готов вернуть конфискованные доходы и отказаться от своего права пользоваться имуществом Маргариты в качестве ее мужа.

Всего через три месяца после возвращения в Шотландию Маргарита написала Генриху, умоляя позволить ей вернуться в Англию и развести их с Ангусом. В ответ Генрих отправил к ней на север монаха, чтобы тот убедил ее в святости брака. По сообщению представителя Генриха лорда Дакра, шотландские лорды согласились с английскими наблюдателями в том, что с Маргаритой плохо обращались, «не сдерживая никаких обещаний». Но если шотландцы, как она заявляла, только и делали что «кормили ее добрыми словами», Генрих поступал не лучше, отодвигая ее чувства на второй план. Однако теперь у него были все основания предпочесть проанглийского Ангуса профранцузскому Олбани в качестве главы правительства Шотландии.

Узнав, что Маргарита добивается официального развода, Генрих и Екатерина пришли в ужас. В октябре 1518 года Маргарита сообщила брату, что они с Ангусом не были вместе «эти полгода». «Я расположена, [если] это не перечит закону Божьему и моей чести, расстаться с ним, ибо я прекрасно понимаю, что он не любит меня, он показывает мне это каждый день». Сын Маргариты содержался отдельно от нее; ее лично унизили, заставив заложить свои драгоценности и серебро. Ко всеобщему облегчению, в 1519 году Маргариту с Ангусом видели вместе на пути в Эдинбург. Но сближение было недолгим. К лету 1520 года, когда снова вспыхнул вооруженный конфликт, Маргарита встала на сторону врагов своего мужа.

В Англии у Екатерины тоже были проблемы, хотя и менее драматичные. Громадный (не только по размеру, но и по значению) кардинал Уолси, вечно облаченный в красную мантию, теперь стал настоящим alter rex. Послы наперебой сообщали, что Генрих «пропадает на охоте, а здесь всем управляет кардинал» или «король с удовольствием передает кардиналу полноправное управление королевством». В 1516 году, во время беременности Екатерины, умер ее отец, король Фердинанд, и необходимость продвижения происпанской политики несколько потеряла актуальность. Поэтому, когда летом 1518 года Уолси вел переговоры о помолвке двухлетней Марии с несовершеннолетним сыном короля Франции, Екатерина не возражала. Она была снова беременна, но в ноябре вновь потеряла ребенка. Невыживший младенец снова оказался «всего лишь девочкой», а эта беременность стала последней для Екатерины.

Бесси Блаунт, напротив, летом 1519 года родила мальчика. Имя ребенка – Генри Фицрой – давало понять, что король был готов признать отцовство. В конце концов, это доказывало его мужскую силу. Бесси выдали замуж за молодого человека из семейства Уолси, а король, хоть и не интересовался больше ей лично, пристально следил за ее сыном.

Екатерина, хоть и была несколько подавлена, почти никогда не показывалась в обществе. Летом 1520 года состоялось несколько дипломатических торжеств. Короли Франции и Англии должны были встретиться неподалеку от французского города Кале, принадлежавшего англичанам. Это была настоящая вечеринка века, получившая название «Поле золотой парчи». Но именно Екатерина, прилюдно павшая на колени перед Генрихом и умолявшая о встрече со своим племянником Карлом, добилась того, чтобы до и после англо-французской вечеринки состоялись две встречи с Карлом V. Недавно избранный император Священной Римской империи, обладавший физически невзрачной внешностью, объединил в себе мощь всех своих дедушек и бабушек из обосновавшейся в Австрии Священной Римской империи, Бургундии и Испании с ее растущим влиянием в Новом Свете.

По всей видимости, подготовка к поездке Генриха во Францию показала и степень влияния Екатерины Арагонской, и его пределы. Генрих и Франциск весело поклялись не брить бороды, пока не встретятся. Когда Генрих «по желанию королевы» все же побрился, мать французского короля демонстративно спросила английского посла, в восторге ли Екатерина Арагонская от этой встречи. И хотя все знали, что ответом было твердое «нет», она все равно была вынуждена согласиться. Чтобы устроить превосходное представление, ей пришлось заказать огромные количества роскошных тканей и выбрать для поездки самых красивых фрейлин (как умолял ее посол Генриха).

Тем летом дипломатические встречи должны были провести на высочайшем уровне – как презентационном, так и идейном. Когда Карл V с огромной свитой прибыл в Англию и был принят в Кентербери, один знатный испанец даже потерял сознание от красоты одной английской дамы, и его пришлось выносить из зала на руках. Когда всего несколько дней спустя Генрих и Екатерина отплыли в Кале, они обнаружили с французской стороны стоянку палаток из холста, покрытого шелком и разноцветным бархатом. Англичане же могли похвастаться временным дворцом-обманкой с настоящим фундаментом и стенами из холста, выкрашенного под кирпич (четверо покоев в английском временном дворце предназначались для короля, королевы, Уолси и Марии с Брэндоном). Между двумя лагерями стратегически располагалось турнирное поле с пышно убранным искусственным древом почета, на которое соперники могли вешать свои щиты. Здесь, на рыцарских поединках, устроенных Чарльзом Брэндоном, две враждебные страны могли разыгрывать свои конфликты в сравнительной безопасности. Среди тех, кого английская сторона изображала на маскарадах, естественно, был и король Артур. Ничто не было оставлено на волю случая: каждого короля угощали дамы из противоположных лагерей, чтобы избежать неловких вопросов о старшинстве, если оба правителя сядут за один стол. Когда один из королей покидал свое жилище, раздавался оружейный залп, чтобы можно было точно рассчитать время встречи монархов посередине пути. Но кто же в итоге одержал победу?

После того, как легендарное «Поле золотой парчи» подошло к концу, англичане снова встретились с Карлом V и его теткой Маргаритой Австрийской прямо на французском побережье, в Гравлине. Там 20-летний Карл был обручен с наследницей Англии, четырехлетней принцессой Марией.

Маргарита Тюдор же проводила время в Шотландии не так весело. В частности, она отправила официальное прошение в Рим о разводе с мужем, графом Ангусом. В этом ее поддержал герцог Олбани – к ярости ее брата, который обвинил Олбани в «подстрекательстве Маргариты к разводу с ее законным мужем из-за бог знает каких нечистоплотных намерений».

Генрих и Екатерина послали на север еще одного монаха, чтобы он изложил Маргарите «божественный порядок неразделимого брака, впервые установленный между мужчиной и женщиной в раю и поныне не подлежащий разрыву ни по каким причинам». Считалось, что Маргариту просто убедили в пагубной идее добиться «незаконного развода» злонамеренные советники, которых всегда обвиняли в любых королевских проступках.

Представитель Генриха на севере лорд Дакр спешно написал Маргарите о том же самом, хотя в его словах было меньше религиозного и больше политического: основная его мысль сводилась к тому, что Ангус со своими родственниками Дугласами – союзники Англии. Но в ответ на письмо Дакра последовали резкие слова Маргариты:

Письмо заключается многозначительными словами: «Я должна заставить себя угодить этому королевству, покуда моя жизнь сосредоточена здесь». Вероятно, такое решение приходилось принимать в те времена каждой принцессе: Екатерина столкнулась с ним, когда предпочла интересы мужа интересам отца. Решение Маргариты было таким же. В ноябре 1521 года Олбани вернулся в Шотландию, покинутую им четыре года назад, и Маргарита встретила его с радушием, запустившим маховик слухов. Теперь настала очередь Ангуса бежать во Францию.

Слухи были достаточно серьезными, чтобы взволновать Дакра, который снабжал Генриха домыслами о том, что Олбани может, убив малолетнего Якова V и женившись на Маргарите, стать королем Шотландии. Более двух лет Олбани и Маргарите удавалось до определенной степени работать в тандеме, хотя на Маргариту постоянно давили, чтобы она покинула Олбани и воспитывала сына с учетом интересов Англии.

Однако в мае 1524 года Олбани покинул Шотландию навсегда. После этого Маргарита предложила передать бразды правления ее 12-летнему сыну под опекой матери. Услышав эту новость, Ангус вырвался из французского «гостеприимного плена» и направился к английскому двору.

Маргарита была возмущена письмом брата, извещающим о прибытии Ангуса, «которого мы находим Вашим покорным, любящим и верным слугой и мужем» и который не желал ничего, кроме как вернуться в Шотландию, планируя «сначала вверить себя Вашей [Маргариты] милости и благосклонности», а затем восстановить там английское влияние. Маргарита гневно отвечала, что, поскольку Ангус «с момента отъезда из Шотландии не показывал, что желает моей доброй воли и благосклонности, ни письменно, ни на словах», она надеется, что ее «дражайший брат» не попросит ее ставить под угрозу собственные интересы.

Награда, на которую уповали англичане, заключалась в том, что молодому королю Якову будет разрешено жениться на принцессе Марии, его кузине и наследнице Англии. А Маргарита в какой-то момент, казалось, временно согласилась на возвращение Ангуса, хоть и с оговоркой, что она больше не желает с ним «фамильярничать». Но через некоторое время она объявит, что ее король-сын не позволит отчиму к ней приближаться, что она обратится за помощью к Франции и что возвращение Ангуса вызовет «большую ревность».

Вскоре Маргарита вступила в новые отношения, хоть это и не украшало ее нравственный портрет как вдовствующей королевы и матери Якова. В это время начинал свой карьерный рост один привлекательный молодой человек по имени Генри Стюарт. В сентябре 1524 года он был назначен мастером-резчиком Якова V, магистром артиллерии, директором канцелярии… И на этот раз мало кто сомневался в том, что интерес Маргариты был не политическим, а личным.

Шотландии было не привыкать к распрям. Но той же осенью склока по поводу приезда Ангуса на север вылилась в настоящий скандал. Когда он со своими последователями приблизился к Эдинбургу, Маргарита приказала закрыть городские ворота. Когда они пытались взобраться на стены, она направила на них замковые пушки. В итоге была заключена формальная сделка, с которой, по-видимому, согласились и Маргарита, и Ангус. Но в 1525 году Ангусу удалось захватить пасынка и удерживать юного короля под своей опекой в течение трех последующих лет.

В начале 1525 года Маргарита направила папе римскому новые прошения о разводе с Ангусом (на том основании, что ее первый муж Яков IV мог выжить в битве при Флоддене и здравствовать, когда она повторно вышла замуж!). Ее отношения с молодым любовником Генри Стюартом теперь стали настолько открытыми, что даже Генрих VIII посетовал французскому послу, что «никто не может жить более постыдной жизнью». Молодой король Яков (вероятно, под влиянием Ангуса), похоже, тоже разделял это мнение. Впрочем, взгляды Генриха на супружескую верность вскоре стали выглядеть гораздо менее убедительно.

К югу от границы, в Англии, первая половина 1520-х годов ретроспективно выглядит затишьем перед бурей в жизни королевской семьи. Брак Марии Тюдор с Чарльзом Брэндоном, судя по его беспокойству по поводу ее частых болезней, сложился весьма гармонично. Сближение Англии с Габсбургами, намеченное на встречах до и после «Поля золотой парчи», в январе 1521 года было скреплено подтверждением помолвки Карла V с малолетней принцессой Марией, а на День святого Валентина на платье шестилетней принцессы прикололи брошь с его именем. Но как бы ни была довольна Екатерина, это был не ее триумф, а сдвиг во внешней политике Уолси, отныне переориентированной на вторжение во Францию… а Генрих вскоре будет в кулуарах обсуждать предложение вместо Карла V обручить свою дочь с ее кузеном, королем Шотландии.

Тем не менее летом 1522 года Карл совершил вторую поездку в Англию и на обратном пути к побережью посетил Винчестер. По этому случаю Генрих VIII приказал перекрасить стол в Большом зале Винчестерского замка, изобразив в центре розу Тюдоров, а себя – на месте короля Артура. Генрих был как никогда в плену куртуазных идей – и той весной состоялась та самая пышная осада Зеленого замка, ознаменовавшая первое известное нам появление Анны Болейн при дворе.

Сразу после весеннего маскарада ничего особенного не произошло. Возможно, Болейн появилась в постели Генриха VIII именно тогда, но это была не Анна, а ее старшая сестра Мария. Мария Болейн уехала во Францию в качестве одной из спутниц Марии Тюдор, осталась там и, возможно, стала любовницей Франциска I. Однако в 1519 году она вернулась в Англию, а в феврале 1520 года вышла замуж за некоего Уильяма Кэри. В 1522 году к нему внезапно перешло немало земель и должностей, так что вполне возможно, что именно в этот период начались отношения между женой Кэри и королем. В течение следующих нескольких лет Мария Болейн родит двух детей (Кэтрин и Генри Кэри), отцом которых могли быть и ее муж, и король Генрих.

Что касается королевы Екатерины, ее внимание теперь было всецело сосредоточено на дочери Марии, которую королева – возможно, в отличие от своего мужа – считала перспективной наследницей английского престола. В связи с этим первостепенное значение для нее приобретало образование Марии. И хотя девочку обучали традиционным женским умениям, как куртуазным, так и бытовым, Екатерина также поручила гуманисту испанского происхождения Хуану Луису Вивесу разработать для нее программу школьного обучения. Впрочем, книга Вивеса «Воспитание христианки», опубликованная в 1523 году, содержала весьма неоднозначные суждения. С одной стороны, Вивес, которого иногда называют отцом современной психологии, не считал женский мозг неполноценным и рекомендовал женщинам посвящать некоторое время чтению античной классики, но с другой, заявлял, что женщина должна «знать только то, что связано со страхом Божьим».

Кроме того, Вивес был последовательным и яростным противником куртуазных игр – маскарадов и переодеваний, которые позволяли женщинам «бесстрашно говорить то, о чем они не осмелились бы и подумать, если бы их узнали». «Из встреч и разговоров с мужчинами рождаются любовные связи. В гуще удовольствий, пиршеств, танцев, смеха и потакания своим прихотям безраздельно властвуют Венера и ее сын Купидон». Для кого-то это могло прозвучать как обещание, но Вивес явно подразумевал под этим угрозу.

Еще более враждебно он относился к рыцарским романам. Лучше молодой женщине потерять глаза, чем читать сочинения романистов, заявлял он. «В воспитании женщины главной и, можно сказать, единственной заботой должно быть сохранение целомудрия». Повиновение женщины мужу должно быть всецелым, ибо «кто будет уважать мужчину, видя, что им управляет женщина»?

Это не единственные уроки, усвоенные девочкой, чья мать надеялась, что она в будущем будет править страной. Но они не могли не повлиять на то, как принцесса Мария воспринимала собственные способности, тем более что мать Марии Екатерину все больше отодвигал от управления Уолси. Надежды Екатерины на лучшее для дочери и, возможно, для самой себя были связаны с будущим браком Марии с Карлом V. Но 1525 год – поворотный год во многих отношениях – поставил в этом точку.

Когда в конце февраля 1525 года Карл одержал большую победу над французами в битве при Павии, взяв в плен Франциска I, поначалу друзья и союзники Карла сочли эту новость прекрасной. Фактически это означало, что для поддержания баланса сил в Европе Карлу больше не нужна была Англия. К тому же его войны стоили очень дорого, и он срочно нуждался в деньгах. Тем летом он заявил: либо девятилетнюю Марию с ее приданым следует немедленно отправить в Испанию, либо он женится на другой кузине, Изабелле Португальской, которая не только принесет ему 900 000 золотых дукатов, но и в свой 21 год уже вполне созрела, чтобы исполнять обязанности регента в его отсутствие. Карл заключил мир с Францией. То же самое сделали Генрих и Уолси – по отдельности. Но на этот раз униженный Генрих действительно начал обвинять Екатерину в предательстве семьи.

В июне 1525 года Генри Фицрой, внебрачный сын короля от Бесси Блаунт, был посвящен в рыцари на публичной церемонии, которую посетили главные представители знати. Под руководством двух английских герцогов, Норфолка и Саффолка (Брэндона), его провозгласили третьим: «высокий и благородный принц Генри, герцог Ричмонд и Сомерсет». Шестилетний мальчик стал генерал-лейтенантом Севера, лордом-адмиралом всех земель короля Генриха (и еще целая куча громких титулов) и одним из главных пэров Англии. Его герцогский титул имел особое значение: графом Ричмондом до восхождения на трон именовался Генрих VII. Намек на перспективы, казалось, был очевиден. (На той же церемонии сыну Марии Тюдор был присвоен титул графа Линкольна.)

Когда Екатерина выступила против возвышения Фицроя, трех ее испанских фрейлин обвинили в ее поддержке и уволили. Как отметил венецианский посол, это была «сильная мера», «но королева была вынуждена подчиниться и набраться терпения». Всемогущий Уолси, настойчиво добивавшийся союза с французами, не позволял Екатерине даже оставаться наедине с новым испанским послом. Посол свидетельствовал, что королева «сделает все возможное, чтобы восстановить старый союз между Испанией и Англией, но, несмотря на благую волю, ее средства весьма скудны». Однако сигналы были неясны. Генрих все еще принимал послов в покоях жены. И всего через несколько недель после ошеломительного возвышения Фицроя, словно для того, чтобы сохранить баланс, принцессу Марию отправили в Ладлоу в качестве номинального правителя Уэльса. Это была традиционная подготовка наследника английского трона, которую Екатерина горячо одобряла, несмотря на то что это лишило ее общества дочери. «Долгое отсутствие тебя и короля тревожит меня…» – писала она Марии.

В то время Екатерина Арагонская могла бы счесть некоторые правила Андрея Капеллана более чем убедительными, например: «Если слабеет любовь, то быстро она гибнет и редко возрождается» или, возможно, «Двойною любовью никто обязан быть не может».

В конце года Екатерине исполнилось 40: она вышла из общепринятого детородного возраста. Еще за два года до этого один из хронистов указывал, что она оказалась «за пределами женского пути». Что касается Марии Болейн, летом 1525 года она, напротив, была беременна и следующей весной родила мальчика по имени Генри Кэри. Генрих VIII всегда был сторонником последовательной моногамии, и из-за все более требовательного эго ему могло показаться, что и жена, и любовница оставили его. Как в политическом, так и в личном плане все было готово к тому, что в свете прожектора скоро окажется совсем другая актриса.