— В этой истории есть большая доля моей вины. Я бы хотел разделить ответственность за произошедшее между двумя или тремя участниками. С одной стороны — это судебная система. С другой — Сэтерская больница. И с третьей — я сам. Думаю, мы все виноваты одинаково. Они обладали ресурсами и перед ними предстал больной человек — Стуре Бергваль. Они не позаботились о нём.

[…]

Полиция горела желанием верить мне и продвигать дело. А я хотел, чтобы мне верили и доверяли.

[…]

Правовая система способствовала вынесению обвинительных приговоров. Именно правовая система позволила одному-единственному прокурору возбуждать уголовные дела. И именно правовая система позволила одному-единственному следователю проводить расследования.

[…]

Врачи снабжали меня лекарствами, проводили столь примечательные, но вызывающие ужас терапевтические сеансы, и сотрудничали с полицией.

— Вас описывают как ловкого манипулятора, способного оказывать влияние на людей. Вы согласны с этим?

— Не знаю, для меня это весьма деликатный вопрос. Быть манипулятором плохо. Но наверное, во многом именно так всё и было. Пока я здесь, в Сэтере, слыл «серийным убийцей», то мог запросто сказать: «Хочу стейк!» — и получал желаемое. Другими словами, во мне было что-то такое, что заставляло людей меня слушаться. Но я думаю, дело ещё и в ожиданиях. Люди чего-то хотели от меня, и я им это давал. А взамен получал от них то, что мне было нужно.

— Вы понимаете, что они, возможно, вам верили?

— Да, конечно. Отчасти ещё и потому, что хотели верить. Об этом нельзя забывать. О желании верить моим словам.

— Отчасти в этом моя вина, но есть и вина других. Моя вина в том, что я жаждал терапии, был наркоманом и хотел оставаться таковым и получать наркотики, которые давали мне терапевты.

[Разговор Ханнеса Ростама со Стуре Бергвалем]

«И помните: не вы вели полицейские расследования, не вы выносили судебные приговоры, не вы доставали наркотики и не вы проводили терапевтические беседы».

[…]

«Я лгал, но лгал не только я. Ложь не могла появиться без участия других.

Лгала Биргитта Столе. В кабинете, говоря с полицией и прокурором, а также давая показания в суде, она говорила на языке лжи.

Лгали также Бенгт Эклунд, Чель Перссон и ответственный за процесс лечения Эрик Калль.

Лгали и прокурор Кристер ван дер Кваст, и полицейский Сеппо Пенттинен, и судмедэксперт Андерс Эрикссон — все вместе они состряпали обвинения, которые с самого начала были фальшивкой.

Лгал профессор психологии Свен-Оке Кристиансон. Его вера в возможность возродить воспоминания не поддаётся никакой критике. Его “когнитивные прогулки”, на которых мы искали тайники и на которых присутствовали тела и ставились палатки, стали решающим фактором при вынесении вердиктов.

Лгал адвокат Клаэс Боргстрём. Его молчание во время расследований и на судах было частью лжи, а его последние слова на судах являлись олицетворением всей этой лжи.

[…]

Каждый день на протяжении почти восьми лет меня окружала ложь. Я стал кем-то другим, стул превратился в стол, филантропия — в мизантропию, а брат — во врага. Ни единой секунды я не был в трезвом уме.

Правды не существовало. Всё было ложью, и не важно — исходила она от меня или от других.

Вместе мы изменили историю моей жизни — как прошлое, так и будущее.

[…]

Наркотики.

Их принимал я, но выписали их психиатры Сэтерской клиники, которые отвечали за моё лечение. “Важно, чтобы ваши рассказы продолжались”, — сказал на днях Бенгт Эклунд. А правда-то налицо: я должен был находиться в состоянии наркотического опьянения, чтобы вместе с терапевтом сочинять истории.

[…]

Терапия.

Некоторые называют Сэтерскую клинику сектой. Они правы. Во главе угла стояла теория объектных отношений — теория, которой придерживалась Маргит Норелль.

[…]

В годы существования Томаса Квика мы с терапевтом находились в центре внимания, мы были любимчиками, звёздами. Мы олицетворяли новую, “настоящую” психологию.

[…]

“История серийного убийцы” — это не только скандальное происшествие в правовой системе. Это ещё и разоблачение ошибок системы здравоохранения невиданного масштаба».