Послесловие Маттиаса Йоранссона
Завещание копателя
После нескольких громких разоблачений Ханнесу Ростаму удалось создать поистине сенсационный материал: «самый жуткий серийный убийца Швеции» оказался простым выдумщиком. Оставалось лишь описать его расследование в книге и ждать победного конца — момента, когда со Стуре Бергваля снимут все обвинения. Однако жизнь сложилась иначе.
Гётеборг — город маленький, а если приходится работать в одной сфере, да ещё и интересы одни и те же, то рано или поздно встретишься со своим коллегой. Сейчас я уже не помню, при каких обстоятельствах впервые говорил с Ханнесом Ростамом, но каждая наша беседа казалась мне весьма полезной. Всегда сосредоточенный и что-то выискивающий Ханнес постоянно рассказывал что-то интересное.
Когда около десяти лет назад я работал над статьёй о его напарнике Янне Юсефссоне для «Дагенс Нюхетер», то попросил Ханнеса охарактеризовать своего коллегу. Любой другой в подобной ситуации попытался бы вспомнить что-то хорошее, но Ханнес предпочёл сказать правду. Его описание едва ли можно считать лестным.
Спустя много лет я отмечал Новый год у близкого друга, к которому также пригласили семью Ростамов. В разгар вечера Ханнес вдруг исчез. Через час его обнаружили: он заперся в детской, чтобы поговорить с кем-то по телефону. Из услышанного удалось понять, что на другом конце провода был не кто иной, как Стуре Бергваль. Пока наша компания веселилась и поднимала бокалы, Ханнес Ростам позаботился о том, чтобы самый печально известный маньяк Швеции, запертый в пресловутой психиатрической лечебнице, не чувствовал себя одиноким.
В 2010 году, когда должны были повторно показать последнюю, третью часть документального фильма о Томасе Квике — а именно так звали Стуре Бергваля, когда он скрывался под личиной «серийного убийцы», — я позвонил Ханнесу. У меня было к нему предложение. На протяжении всех этих лет мы в своих беседах то и дело касались одной темы: он всё больше склонялся к мысли о том, что со шведским обществом что-то не так. Будучи журналистом-расследователем, работавшим на шведском телевидении и старавшимся делать независимые репортажи, он не мог себе позволить открыто высказывать собственное мнение. Я хотел предложить ему поделиться своими выводами на форуме «Фильтрующие информацию».
Ханнес ответил, что всегда предпочитал сам решать, что и где публиковать. Пока же он с головой ушёл в дело Квика. Весь этот проект должен был превратиться в первую книгу Ханнеса Ростама, над которой он как раз и работал.
О книге мы как-то болтали и позже, но в апреле он вдруг перестал отвечать на звонки. Это совсем не было на него похоже. Наш общий коллега Фредрик Лаурин также пытался связаться с ним — и тоже безрезультатно. Ханнес Ростам словно сквозь землю провалился.
Через пять недель Ханнес сам позвонил мне:
— Нет смысла скрывать. Я узнал, что у меня рак.
— Чёрт! — только и смог сказать я. — Насколько всё серьёзно?
Своим обычным деловым тоном, будто в очередной раз разоблачая кого-то, он ответил:
— Если хочешь, попробуй догадаться, где находится опухоль. Что ты знаешь о раке?
— Должен признаться, не так уж и много. Но если пробовать угадать и начать с самой крайней отметки шкалы — той, что означает «верную смерть», то, вроде бы, рак печени неизлечим. Потом поджелудочная… потом рак костей, кажется. Потом…
— Можешь не продолжать, — сухо прервал меня Ханнес. — У меня рак печени и поджелудочной.
Летним вечером в начале августа 2011 года мы с Фредриком Лаурином отправились в район Хисинген навестить Ханнеса. Его дом — на берегу, на самом краю микрорайона с невысокими постройками, и оттуда открывается вид, способный свести с ума кого угодно: с одной стороны — погрузочные краны на пристани, куда причаливают нефтяные танкеры. С другой стороны — скалистый берег и идиллические пейзажи гётеборгского архипелага.
Полтора года назад Ханнес Ростам развёлся, и с тех пор он почти всё время жил здесь, в этом доме. Воду брал из крана в конце участка, а в качестве душа использовал ведро, подвешенное к торцу здания.
Ханнес суетился на кухне: хотел приготовить на ужин домашние говяжьи рулетики с горчицей, каперсами и свежими травами, приправленные соусом, маринованным луком и консервированными огурчиками с гарниром из варёного картофеля. Химиотерапия не прошла бесследно: слой подкожного жира стал столь тонким, что кровеносные сосуды чётко проступали на его абсолютно лысой голове. Он потуже затянул ремень, чтобы не сваливались джинсы, а летняя рубашка с короткими рукавами буквально болталась на его исхудавших плечах.
И всё же он был в прекрасном настроении.
— Мне всё время звонят, — сказал он. — Это так трогательно. Я ведь вообще не из тех, кто поддерживает связь с людьми. А теперь оказывается, что на удивление многим есть до меня дело. Даже не знаю, заслужил ли я это.
Ханнес ударился в воспоминания. Он рассказал, как в начале XX века, когда разграбили очередную гробницу, у шведа Акселя Мунте оказалось кольцо Тутанхамона. Ханнес случайно узнал об этом, работая над документальным фильмом об изобретателе Хокане Лансе. А ещё он припомнил, как ездил в Восточный Берлин на Всемирный фестиваль молодёжи. Он тогда был басистом в группе Бьёрна Афселиуса: «Нам дали двух молодых девчушек, которые должны были нас повсюду сопровождать. Они прекрасно говорили по-шведски, хотя никогда не были за границей. По всей вероятности, сотрудницы Штази».
Фредрик Лаурин и Ростам, конечно, погрузились в разговоры о Квике, обсуждая безумное упрямство Ханнеса во время расследования смерти Осмо Валло. «Мы выходим во всемирную компьютерную сеть, чтобы найти ответы на наши вопросы», — процитировал Лаурин фразу из первого фильма о Валло.
— Нечего смеяться, — защищался Ростам. — Дело было в 1996-м, и мы впервые использовали Интернет, чтобы накопать информацию.
— Да, были времена, — согласился Лаурин.
— Тогда по запросу «судебно-медицинская экспертиза» выскакивало всего восемьдесят два результата, — вспоминал Ростам. — И речь шла о восьмидесяти двух лучших судмедэкспертах мира, и там были их адреса и телефоны. Сегодня у нас миллионы ответов, и единственное, чего точно не найти в Интернете, — так это телефонов самых значимых экспертов.
Наступила ночь. Ханнес немного отдохнул и принялся варить кофе.
— Я-то уже не могу пить кофе, чувствую только его горечь. Это неприятная сторона рака. Исчезает всё лучшее: сигареты и алкоголь не доставляют удовольствия, не хочется заниматься сексом…
Ближе к рассвету беседа стала совсем странной. Ханнес Ростам почему-то заговорил о машинах и сказал, что если выживет, то купит первую в своей жизни классную тачку — «Мерседес».
— Ну нет, — простонал Лаурин. — Уж если покупать нормальную машину — так только «Шкоду», вот она действительно стоит своих денег. А иначе платишь вообще непонятно за что.
— А я считаю, что заслужил «Мерседес», — не сдавался Ханнес. — Хочу, чтобы сидеть было удобно, а ещё хочу, оглядывая салон, понимать: ради меня вырубили небольшой кусочек тропического леса.
Эмоциональные аргументы не действовали на Фредрика Лаурина. Он продолжал утверждать, что все машины хороши, а дорогие отличаются от дешёвых только бессмысленным дизайном и правильным маркетингом.
— Ты не помнишь моё первое дело? — перебил его Ханнес. — О неправильных показаниях счётчика? Тот золотистый «мерс», который, по словам фирмы, прошёл всего восемьдесят тысяч километров. На самом деле он служил школьным автобусом и такси в кальмарских лесах и прошёл семьсот двадцать тысяч! А ездил как по маслу. Вот это я называю качеством!
Фредрик Лаурин был вынужден признать своё поражение:
— Наша прошлая машина прошла восемьдесят тысяч километров. И сломалась.
Когда я возвращался от Ханнеса и проезжал по Эльвсборгскому мосту, на гётеборгскую гавань уже падали первые лучи солнца. В моей голове крутились две мысли. Первая из них — что о необычной жизни Ханнеса Ростама точно стоит рассказать. А ещё одна — что вторую историю — выводы о шведском обществе, которые Ханнес сделал, проработав почти двадцать лет журналистом-расследователем, — он точно уже не сможет поведать сам.
Но как сказать об этом человеку, страдающему от рака, и не показаться при этом бесчувственным?
Я никак не мог найти ответ на этот вопрос, поэтому просто-напросто позвонил Ханнесу и сказал всё как есть.
По голосу было непросто понять, обиделся ли он:
— Раз уж так вышло, думаю, ты прав. Думаю, надо пользоваться случаем.
Ханнес Ростам вырос недалеко от Гётеборга, в районе, где находились дома обеспеченных людей. Его мать была стоматологом, а отец — «человеком из театрального мира»: он работал актёром, драматургом, режиссёром, а потом и вовсе руководителем Буросского городского театра и гётеборгского театра «Ателье». У их семьи даже была прислуга.
Какое-то время у них на чердаке жил сам Пер Оскарссон . Он всегда ходил в войлочных тапочках и чёрном берете. А в выходные за ужином собирались артисты и видные деятели культуры.
«Такое прекрасное прошлое в нашем деле — это скорее минус, — говорит Ханнес. — У меня почти нет оснований для мести. Сам я, правда, считал это скорее плюсом».
Ханнесу Ростаму было непросто в коллективе. Он хорошо помнит, как все дети шли на продлёнку, а он всё стоял на улице, погружённый в собственные мысли и не слыша звонка. Проблемы возникали и с учителями: он не любил, когда ему указывали, что делать, — но ещё больше ему не нравилось, когда распоряжаться приходилось ему самому.
Окончив школу, Ростам поступил в пользовавшуюся хорошей репутацией Экспериментальную гимназию Гётеборга. Здесь всё соответствовало популярным в 1970‐е годы принципам педагогики: детям позволялось самостоятельно решать, что и как делать, учителя же были скорее наставниками. Там Ханнес проучился три месяца:
«Экспериментальная гимназия, безусловно, отлично подходила ярко выраженным индивидуалистам. Но не мне».
Ханнес много времени проводил дома, играя на бас-гитаре. Он слушал Beatles, Rolling Stones и Боба Дилана, брал уроки игры на контрабасе и фортепиано. Его даже взяли басистом в кавер-группу старшего брата.
Учёба в музыкальной гимназии закончилась, едва успев начаться, и в шестнадцать лет Ханнес оказался дома у парня, «имевшего телескоп и изучавшего собственные сперматозоиды». Он объяснил Ханнесу все прелести манифеста коммунистической партии.
— Это было чудесно, — вспоминает Ханнес. — Там было решение всех мировых проблем. Когда я рассказал об этом отцу, он выступил с не менее пламенной речью в поддержку демократии западных стран. Может, тогда я и не стал придавать этому значение, но в итоге пронёс папины слова через всю жизнь.
Ханнес устроился на работу в музыкальный магазин «Вайделе» и переехал в жалкую каморку в районе Хага. Туалет находился на лестничной клетке и был общим: к нему также имел доступ сосед-алкоголик, «в общем и целом питавшийся самой дешёвой бормотухой».
Игра на бас-гитаре занимала всё больше времени. Он даже заказал для неё специальный широкий кожаный ремень, на котором были выгравированы цветы, символ инь-янь и обязательный для того времени пацифик. Работу в магазине он променял на временные подработки в лечебнице для душевнобольных. В остальные дни он ходил на биржу труда, где получал наряды на работу в гавани.
— В общем, юность моя выглядела неприглядно, — говорит Ханнес. — О некоторых вещах и вспоминать-то не хочется.
— Каким был Ханнес Ростам в 1970-е? — улыбается его старый друг Улле Никлассон, с которым они вместе играли в музыкальной группе. — Вот какая картинка всплывает перед глазами: Ханнес идёт по Хаге, под кайфом, на животе болтается бас-гитара. Мы могли заглянуть к нему в квартиру, а он даже этого не замечал, потому как сидел и оттачивал мастерство. Эдакое навязчивое однообразие: упражняться, упражняться и ещё раз упражняться. В этом весь Ханнес.
В 1975 году молодого басиста приняли в группу «Лысая гора», которая играла симфонический рок и собиралась записывать свой дебютный альбом.
Когда группа распалась, Ростам начал играть в группе «Текст и музыка», записывавшей свои песни под лейблом «Наксвинг». В отличие от других групп, эту здесь едва ли воспринимали всерьёз: к ним относились как к школьникам, а не как к приличным людям. Они не пытались играть настоящий рок, а подмешивали в него африканские и латинские ритмы — а порой и что-то джазовое.
«Текст и музыка» тоже развалилась, и, попробовав свои силы в разных музыкальных коллективах, Ханнес в итоге оказался в группе, которая позднее взяла название «Кругосветные путешественники». В 1980 году они стали аккомпанировать Бьёрну Афселиусу.
С ним они исколесили всю страну и даже дали несколько концертов в Норвегии, Дании и Восточной Германии.
— Это, конечно, непростительно, — говорит Ханнес. — Мне было двадцать семь, и я мог бы отказаться. Помню, как я удивился, когда увидел, что там на самом деле всё оказалось гораздо хуже, чем мы себе представляли. Апатия, дефицит и серость: у них даже не было сил и желания красить дома.
Все 1980‐е Ханнес провёл в турне, под конец присоединившись ещё и к блюзмену Роффе Викстрёму. В дороге он проводил порядка двухсот восьмидесяти дней в году, и это, конечно, выматывало. Вскоре он встретил Лену, и в один прекрасный день она сообщила ему, что беременна.
Как и многие музыканты, Ханнес часто был свободен днём, и тогда он слушал радио Р1. Если гимназические курсы он прошёл в Комвуксе , то радио стало его университетским образованием. Поскольку его всегда интересовали социальные проблемы, он решил попробовать себя в роли радиожурналиста.
В 1991 году он подал заявление на факультет журналистики Скурупской народной школы и стал самым старшим студентом в группе. Его маленькая семья сняла небольшой домик по соседству, рядом с пшеничным полем.
В тот год больше всего говорили о предлагавшей журналистские расследования новой телепередаче на SVT «Стриптиз». Как-то гостем Народной школы стал видный репортёр этой программы Янне Юсефссон.
— Я помню, как встретил Ханнеса в Скурупе, — рассказывает Янне. — Смешно, но учителя уже тогда предупреждали меня: «Вот пошлёшь его расследовать какую-нибудь автомобильную аварию. Остальные всё разузнают, вернутся и напишут статью — а этот всё будет сидеть и изучать какой-нибудь винтик». И они были правы — но как же они при этом ошибались! Ведь в нашей работе самое важное — это детали.
Преподаватель репортажной журналистики Ильва Флореман подтверждает:
— Когда речь заходила о расследовании, он превращался в настоящего маньяка. Помню, как однажды до него дошёл слух о торговой площади Мёллевонг в Мальмё: якобы существовал какой-то документ, в котором говорилось, что все торговцы могли продавать там свой товар бесплатно. Он начал его искать, но нигде не мог найти. Он не сдавался и дошёл до конца XIX века, хотя и там обнаружить подтверждения этому слуху не удалось. Но интересно другое: остальные давно бы уже забросили расследование, решив, что это очередная сплетня, а он всё продолжал искать ответ.
До конца учёбы оставался месяц, и тут Ханнес вновь увлёкся музыкой и отправился в очередное турне с Бьёрном Афселиусом. Спустя год непрерывных поездок он понял: жизнь музыканта невозможно сочетать с семейной. Читая в норвежском Трондхейме шведскую газету, он обнаружил объявление о вакансии музыкального консультанта в Йёнчёпинге, подал заявление и был принят на работу.
Но и здесь Ханнес Ростам не мог успокоиться: действительно ли он хотел быть чиновником в сфере культуры?
Он попросил два дня на принятие решения и, вернувшись в Гётеборг, связался с теми немногочисленными журналистами, которых знал: Янне Юсефссоном и Ниссе Ханссоном. Последний однажды упомянул Ханнеса в музыкальном обзоре, а теперь был руководителем отдела журналистских расследований при газете «Гётеборгс-Постен». Ханнесу нужен был совет.
Ниссе Ханссон посоветовал ему перестать мечтать о журналистике: тридцатисемилетнему человеку без единой публикации ловить было нечего. Янне Юсефссона не оказалось в офисе, и Ханнесу пришлось довольствоваться разговором с его коллегой Лассе Винклером — фанатом Дилана, в прошлом придерживавшимся леворадикальных взглядов и в середине жизни кардинально сменившим профессию.
«У тебя есть всё, что нужно, — сказал Винклер, — Дерзай!»
Свою первую статью Ханнес Ростам продал уже на следующий день: газета «Наш Гётеборг» купила его фельетон о диалектных считалочках. Потом он написал статью о динозаврах для «Халландс-Постен». Эти статьи не были шедеврами — но теперь у него в запасе имелись публикации. Отныне он мог называть себя журналистом.
Первое расследование началось с подсказки одного из учителей Скурупской школы, рассказавших о том, как в старых машинах можно было подкручивать счётчики. Принцип был прост: когда покупаешь подержанный автомобиль, установить имена трёх последних владельцев не составляет труда — равно как и узнать, какие цифры показывал счётчик при продаже. Если требовалась более старая информация, следовало подать запрос в Управление дорожного движения, что по факту означало лишь одно: все довольствовались данными о последних трёх владельцах. Этим-то и пользовались мошенники, подкручивая счётчики и находя нескольких новых «фиктивных» покупателей.
Ханнес пробрался в крупный автосалон в центре Стокгольма и, изучив три случая таких сделок, передал информацию в редакцию программы «Стриптиз» — но те попросили его найти ещё двадцать подобных случаев. На это ушло полгода, и довольный Ханнес предоставил результаты своей работы репортёру Юхану Бронстаду.
Ханнеса переполняли страх и восхищение, когда он стоял и смотрел, как Бронстад уверенно зашёл в автосалон в сопровождении оператора и звукорежиссёра. Всё было готово для вопросов о машине, которая, как выяснил Ханнес, прошла куда больше, чем показывал одометр. Когда продавец начал врать, Бронстад достал подтверждающие документы.
— Это были очень жестокие нападки, — вспоминает Ханнес. — Перед тем как войти, я сказал Юхану: «Не понимаю, как ты сможешь это сделать». А он в ответ показал на свой карман: «Но ведь у меня есть все бумаги». Он даже не понял, о чём я.
В тот же год Ханнеса Ростама наняли на SVT. Они с Юханом Бронстадом продолжили работать вместе: показывали, как таксисты обманывают пассажиров, говорили о несправедливых субсидиях ЕС в сфере сельского хозяйства, искали нечестных политиков в Гётеборге и раскапывали примечательные эпизоды о шведской торговле оружием — это, кстати, была одна из их любимых тем, к которой они то и дело возвращались.
В 1996 году они сняли фильм об уклонении от уплаты налогов — правда, для этого Ханнесу Ростаму пришлось пользоваться скрытой камерой в адвокатском бюро на площади Стуреплан. Записи тогда делались на обычные кассетные камеры, которые приходилось прятать в сумке или рюкзаке. Ханнесу подобное казалось слишком рискованным, и он отправился в Лондон, чтобы раздобыть шпионское оборудование. Его новая камера была встроена в футляр для очков, который помещался в кармане рубашки. Единственной проблемой теперь были аккумуляторы: их приходилось носить на поясе, и сыщик скорее «напоминал горбуна или террориста-смертника».
После передачи Ханнесу позвонил Янне Юсефссон. Он хотел воспользоваться новой камерой для разговора с сомалийцем, который остановил его в гётеборгском парке Брюннспаркен и рассказал интересную историю о неком работодателе, предлагавшем зарплату в конверте и тем самым снабжавшем беспринципных предпринимателей бесплатной рабочей силой. Ханнес клюнул на эту историю, и из рассказа сомалийца Абди вырос целый скандал, связанный с решениями, которые принимала биржа труда «Новые иммигранты» в Гётеборге.
— Вот как можно описать разницу между нами в двух словах, — говорит Янне Юсефссон. — Я хотел рассказать историю Абди, а Ханнес хотел пройтись по всем биржам труда Швеции. «Чёрт возьми, Ханнес, ты не журналист, а исследователь!» — сказал я ему тогда. Но вот эта самая разница между нами и давала такой прекрасный результат.
Программа взбудоражила всё общество, и шведские СМИ накинулись на шведскую систему трудоустройства. В тот год Юсефссону и Ростаму вручили «Золотую лопату» — главный приз Ассоциации журналистов-исследователей.
— А потом начались разговоры из серии: «Чем теперь займёмся? Что дальше?» — рассказывает Ханнес.
Следующим разоблачением стало дело Осмо Валло, который погиб во время полицейского рейда на глазах у двенадцати свидетелей. Об этом впервые упомянула Ингалилл Лёфгрен в газете «Гётеборгс-Постен». Вопрос о причине смерти оставался открытым.
— Человек умирает, когда на него прыгает стокилограммовый полицейский, — говорит Ханнес Ростам. — Быть может, эта смерть — не случайность?
Янне Юсефссон бегал по Карлстаду, расспрашивал свидетелей, побеседовал с матерью Осмо Валло и даже уговорил на интервью двух полицейских. При этом следователи и эксперты были единодушны: в крови Осмо Валло содержался алкоголь и скончался Осмо, находясь «в состоянии возбуждённого делирия». Другими словами, он умер от перевозбуждения, которое, возможно, возникло из-за прихода полиции, но в первую очередь было связано с продолжительным злоупотреблением алкоголем и плохой физической формой.
С таким заключением было нелегко продолжать расследование.
— Они ещё не знали, что я привёз с собой маньяка по имени Ханнес Ростам, — смеётся Янне Юсефссон. — Он сел и прочитал двадцать книг и диссертаций по медицине. А потом позвонил мне среди ночи и сказал: «Янне, они ссылаются на иллюзию! Состояние возбуждённого делирия — это миф!»
Через некоторое время, благодаря всемирной компьютерной сети, Ханнес вышел на нью-йоркского эксперта Майкла Бейдена. В своё время он расследовал двадцать тысяч случаев полицейских задержаний, среди которых числились и дела про «возбуждённый делирий». Ростам рассказывает:
— Агентство судебной медицины направило двух человек; один из них должен был следить за качеством экспертизы. Оба сказали: «Ничего странного. Такое часто случается». У них за плечами тридцать лет стажа, и оба всерьёз верили, что «возбуждённый делирий» — общепринятое понятие. Либо они действительно ничего не знали об этом, либо просто ткнули пальцем в небо — и солгали.
Когда один из судмедэкспертов положил на стол список рекомендуемой литературы, Ханнес быстро просмотрел его и сказал: «Всё это я читал. И эта информация полностью противоречит тому, что вы говорите».
Тогда Агентство судебной медицины представило собственный список случаев смерти «вследствие состояния возбуждённого делирия» в Швеции.
— Я изучил все восемнадцать, — сказал Ханнес. — В них нет никакой связи ни со здоровьем, ни со степенью опьянения: кто-то был молод, кто-то — стар, среди умерших были и мужчины, и женщины, кто-то находился под воздействием алкоголя или наркотиков, но кто-то был и абсолютно трезв. Единственное, что объединяло всех этих людей, — это последние секунды жизни: они лежали на животе, а на спине у них стоял либо полицейский, либо санитар. Именно этого и следовало ожидать после прочтения медицинских статей. Всё это было уже известно — правда, за пределами Швеции.
— Он мог позвонить в 3.30, — вспоминает Янне Юсефссон. — «Травма Осмо Валло под номером 73, с ней что-то не так. Посмотри протокол вскрытия». А я ему: «Чёрт побери, Ханнес, с тобой ни сна ни отдыха». Он не мог остановиться. И в этом была его сила.
В 1998 году Янне Юсефссон и Ханнес Ростам получили Главный журналистский приз за семь программ об Осмо Валло. В тот же год Ханнесу снова вручили «Золотую лопату», поскольку им с Юханом Бронстадом наконец удалось выяснить всё о торговле оружием. Объединив два самых секретных реестра Швеции — список владельцев лицензии на оружие и список бывших пациентов психиатрических клиник, журналисты поняли: ничто не мешает психически нездоровым людям приобретать огнестрельное оружие.
Работа полностью вымотала Ростама. Врач SVT хотел отправить его на больничный, но Ханнес предпочёл «трудотерапию» и создал трёхсерийный документальный фильм о шведской музыкальной индустрии, начиная от Рок-Рагге и заканчивая Робин.
В 2000‐м Ханнес и Янне Юсефссон снова начали работать вместе, взяв в помощники оператора Бенгта Йегерскуга, снимавшего для них программы о Валло. Троица отправилась в безумное путешествие: они стартовали с юга Швеции, из Сконе, а затем проехали по Литве, Чехии, Венгрии, Словении, Албании и Италии. Документальные фильмы «Торговля людьми-1» и «Торговля людьми-2» начинались с самоубийства шестнадцатилетней сексуальной рабыни Дангуоле Расалайте , спрыгнувшей с моста в шведском Мальмё. Юсефссон и Ростам преследовали виновных, встречались с родственниками погибшей, а затем поехали на юг Европы.
Рассказывая о поездке в Чехию, встрече с несовершеннолетними проститутками, а также сутенёром, размахивающим мачете, и брошенных младенцах, Янне Юсефссон не в силах сдержать дрожь в голосе.
— Там наши жизни действительно подвергались опасности, — соглашается Ханнес Ростам. — Например, однажды мы с женщиной из шведского посольства в Будапеште отправились в пригород купить девочек для «нашего шведского борделя». Кто знает, что бы сделала мафия, если бы раскусила нас? Или ещё была история, когда мы разнюхивали всё о торговцах людьми в Албании. Там мы, вероятно, могли просто бесследно исчезнуть.
После таких приключений расследования в родной Швеции казались… скучноватыми.
И тут — невероятная удача: прямо у них на глазах развернулось одно из главных событий десятилетия: саммит ЕС в Гётеборге перерос в массовые протесты и беспорядки, и один из активистов, Ханнес Вестберг, получил серьёзное ранение. Стрелял полицейский — защищаясь от камней, которые бросал Вестберг.
Пострадавший подозрительно легко согласился на интервью. Все шведские СМИ жаждали с ним поговорить, так что заполучить его первым было бы высшей наградой для программы «Миссия: расследование» — именно так после объединения редакций журналистов-исследователей из Мальмё, Лулео и Стокгольма стала называться передача SVT.
— Мне были ясны две вещи, — говорит Ханнес Ростам. — Во-первых, то, что сама тема неоднозначна и вызывает много споров. А во‐вторых, то, что нужно время, чтобы подготовиться и сделать всё на должном уровне. Здесь нельзя допускать ошибок. Понять, как развивались события… да, это требовало огромных усилий.
«Миссия: расследование» уже назначила день интервью с Ветсбергом, как вдруг выяснилось, что вот-вот выйдет статья, которую написал о нём журналист одной из радикальных газет.
— В таких случаях Янне было не остановить, — шутит Ханнес. — Внезапно принимается решение: программа должна быть готова через восемь дней. В итоге я заявил: «Янне, в вопросах журналистики между нами бездна. Мне не так важно, кто будет первым. Мне важно, чтобы наш выпуск отражал правду».
На той неделе Ханнес Ростам работал сто тридцать часов. Он мотался по всей стране, чтобы собрать необходимые данные и разыскать все возможные видеозаписи — даже любительские съёмки. Его волновали три вопроса: сколько было выстрелов на площади Васаплатсен, когда именно они прозвучали, и, наконец, кто стрелял.
Когда до трансляции оставались считанные часы, Ханнес лежал на полу в монтажной и шептал инструкции специалисту по монтажу.
— Безумие! У нас там такое, во что зрители просто не могли поверить. Да и сами мы вряд ли поверили бы, если бы у нас было чуть больше времени, чтобы всё выяснить. Мы приняли на веру слова Ханнеса Вестберга, а значит, наше мнение можно назвать предвзятым. Он просто собирался на вечеринку и проходил мимо — кто этому поверит? Первый репортаж был ужасным. Он пошатнул нашу репутацию. На следующее утро все газеты пестрили оскорбительными заголовками; в «Дагенс Нюхетер» нас назвали «Миссия: искажение фактов». Нас разнесли в пух и прах.
— А я всё равно горжусь тем, что мы создали, — спорит Янне Юсефссон. — Мы сделали ставку на самих себя. Первая программа была сыровата — но ведь нужно брать быка за рога. Если бы мы подождали четыре-пять месяцев, как хотел Ханнес, наши слова утратили бы актуальность. А тут о нас заговорили абсолютно все — и название нашей программы впервые оказалось у всех на устах.
— Это был первый гвоздь в гроб нашей с Янне совместной работы, — говорит Ханнес. — Когда дело доходит до конфронтационных интервью, Янне нет равных во всей Швеции. Но ему нужен кто-то, кто будет перелопачивать все эти кучи материала, искать доказательства и, в общем-то, несколько сдерживать его самого.
Ханнес Ростам продолжал собирать видеозаписи, и после первых приговоров, вынесенных той осенью по делу о беспорядках, они с Янне представили на суд зрителей сенсацию: прокурор исказил документальный материал. Кадры неба, с которого, по заверению полиции, «градом сыпались булыжники», были вмонтированы туда, где камни вообще не кидали; хор, выкрикивающий угрозы, был записан отдельно — и так далее.
Но Ханнесу Ростаму этого было мало. Время выстрелов не совпадало. Он раздобыл записи всех сообщений полицейского радио, собрал полный хронометраж, достал ещё больше любительских фильмов и видеосъёмку полиции. Карл Ларссон — фрилансер, снимавший всё происходящее для программы «Актуально», — также передал отснятый материал — правда, запись обрывалась в том самом месте, где в Вестберга должны были стрелять.
— Я очень надеялся, что он снимал чуть-чуть дольше, — говорит Ростам. Я разыскал его на Карибских островах, где он снимал программу «Вилла Медуза» или что-то вроде того. Я спросил, все ли материалы он мне передал, он ответил — да, но плёнки хранились у него на чердаке в Норрчёпинге, в коробке с пометкой «Важное».
Я попросил его отца привезти кассету на SVT в Норрчёпинге, и — вуаля! Кадры не представляли интереса, но запись продолжалась. На ней отчётливо слышны и предупредительный выстрел полиции, и выстрел в Ханнеса Вестберга. Оказалось, между ними прошла целая минута! Эта деталь была невероятно важна. Когда вот так переходишь грань, и это даёт результаты… должен признать, я просто упал на колени.
Третий и последний фильм о беспорядках в Гётеборге, который давал подробное и точное описание развития событий, вышел на экраны, когда с момента саммита прошёл ровно год. По большому счёту, фильм был целиком и полностью работой Ханнеса Ростама: Янне Юсефссон просто пришёл в студию и прочитал подготовленные реплики.
— У Ханнеса всегда был отличный материал, — признаётся Янне. — Оценивая работу над проектом о беспорядках в Гётеборге, должен сказать: получилось классно! И нам удалось повлиять на общественное мнение.
А дальше случилось нечто такое, о чём бывшие коллеги не очень хотят вспоминать. Что именно произошло — сказать трудно, но все участники событий сходятся в одном: история эта печальна и бессмысленна.
В 2003 году Ханнеса Ростама назначили редактором программы «Миссия: расследование». По словам Ханнеса, Янне не мог смириться с тем, что его бывший ученик вдруг оказался его начальником. По мнению Янне, ещё во время совместной работы Ханнес постоянно завидовал Янне и не понимал, почему всё внимание достаётся именно ему. Причиной был давний конфликт между «исследователем Ханнесом» и «скандальным ведущим Янне». На SVT разыгралась настоящая драма, участниками которой стали Ханнес, Янне и его новый напарник Ларс-Йоран Свенссон.
Они проходили друг мимо друга не здороваясь. Ханнесу казалось, что, когда он входит в кабинет, все замолкают. Иногда обстановка так накалялась, что два самых выдающихся журналиста Швеции начинали орать друг на друга. Но нередко они даже не удостаивали друг друга взглядом. Новички в редакции не понимали, в чём дело.
— Когда мы с Ханнесом начинаем спорить, нас не остановить, — говорит Янне Юсефссон. — Он тяжёлый человек. И я тоже. Поэтому конфликтов не избежать.
Ханнес Ростам уволился с поста редактора, отдав предпочтение репортёрской работе. Правда, своему начальнику он выдвинул условие: у него не должно быть никаких общих дел с Янне Юсефссоном.
Когда подошло время выхода первой программы Ханнеса — документального фильма об изобретателе Хокане Лансе — в студии сменилось руководство и представлять фильм вдруг доверили именно Янне Юсефссону. Ханнес был вне себя и потребовал пригласить другого ведущего.
В конце концов Ростам получил отдельный офис за пределами телестудии. Он покинул передачу «Миссия: расследование», отдав предпочтение похожему проекту «Документы».
— Мы много пережили вместе и сделали много хорошего. Жаль, что всё так закончилось, — говорит Ханнес.
Пытаясь понять, почему всё так произошло, он сравнивает работу в студии с работой в рок-группе:
— Столь интенсивная и динамичная работа редко может продолжаться долго. Ты постоянно находишь что-то новое, что-то очень вдохновляющее, и при этом обмениваешься с партнёрами энергией на разных уровнях. Идут годы, и вдруг ты понимаешь: то, что происходит за пределами группы, куда лучше. И в одночасье предыдущее общение и сотрудничество перестают быть плодотворными.
Будучи редактором программы, Ханнес Ростам справился по крайней мере с одной проблемой: ему удалось разобраться с полутораметровой кучей писем с наводками, которыми просто завалили редакцию. Все, кто обращается в программу, должны получить ответ. С присущей ему методичностью Ханнес написал девять типовых ответов, к которым отвечающий мог просто добавить дополнительную информацию. Все письма распределили между сотрудниками редакции.
Одно из сообщений пришло из тюрьмы Норртелье. Автором был некий Бу Ларссон, утверждавший, что его ошибочно обвинили в инцесте и приговорили к заключению. Обвинения прокурора казались безумными, но после бурных обсуждений коллеги согласились отправить тот же ответ, что и множеству других заявлявших о своей невиновности в инцесте людей: «Спасибо за Ваше письмо в редакцию передачи «Миссия: расследование». Мы прочли и обсудили его и решили, что в данный момент не будем делать об этом репортаж». Поставив под письмом свою подпись, Ханнес ещё раз перечитал его. Если хотя бы часть написанного была правдой, ему было с чем работать.
Ничего не сказав коллегам, он составил новый ответ. Дождавшись свободной минуты, Ростам сел в машину и помчался в Норртелье на встречу с Бу Ларссоном:
«Мне показалось странным, что за столь короткое время произошло так много попыток домогательств. А ведь выяснить, что именно случилось и когда, вполне возможно. Я считал, что уже на этой стадии станет очевидно: подобные показания не могут соответствовать действительности — по крайней мере, не в том объёме, о каком заявляло следствие».
План действий был точно таким же, как в случае расследования беспорядков в Гётеборге. Ханнес принялся опрашивать всех свидетелей в Хёганэсе. Чем занимался днём отец? Что делала днём дочь? Не было ли в этих сведениях противоречий?
Очень скоро стало ясно: доказательства обвиняющей стороны не имели ничего общего с реальными фактами. Ханнес сразу понял: речь идёт о новом скандале в правовой системе. Да и показания девочки появились под влиянием весьма сомнительного терапевта, явно одержимого идеями сексуального насилия. Швеция опять отставала от остального мира: во многих странах подобные признания уже давным-давно не принимались во внимание, из-за чего дела многих невинно осуждённых были пересмотрены. Самый уважаемый эксперт по вопросам исследования памяти в мире — американка Элизабет Лофтус — вообще отрицала идею о вытесненных воспоминаниях, считая её полной чушью.
«Как только закончилась моя первая программа, мне позвонил Лейф Г. В. Перссон и сказал, что она показалась ему очень интересной. А ещё он посоветовал взглянуть на материалы расследования убийства в Экшё».
Здесь речь шла о новых и ещё более диких обвинениях, которые исходили из уст дочери Бу Ларссона: в её истории переплелись сатанистские обряды, пытки, изнасилования и детоубийство. Полиция внимательно изучила эти заявления и пришла к выводу: всё это было взято из романа, который девочке дал почитать её терапевт. Часть описаний, на основании которых Бу Ларссону вынесли обвинительный приговор, также можно было обнаружить в этой книге. Однако ни ему, ни его адвокату, ни Верховному суду эти сведения не сообщили.
В общей сложности Ханнес Ростам сделал пять документальных фильмов о «Кейсе “Ульф”» — так назвали главное действующее лицо, не желая раскрывать его истинное имя. С Бу Ларссона сняли все обвинения, и ему была выплачена многомиллионная компенсация. Ханнесу Ростаму вручили Главный журналистский приз и несколько международных наград.
А потом пошло-поехало: однажды позвонил мужчина, попросивший Ханнеса расследовать поджоги в Фалуне, совершённые в 1970‐х. Звонивший утверждал, что именно он был виновен в них, хотя наказание понесли другие восемь человек.
Ханнес отыскал решения судов. Выяснилось, что все осуждённые признали свою вину. Ханнесу показалось, что над ним просто хотели пошутить, но потом он понял: ему посоветовали взглянуть на не менее интересную историю, чем дело Бу Ларссона. Только в случае последнего речь шла о ложных показаниях, а тут — о ложных признаниях.
В этом деле также ещё не было прецедента, что примечательно, ведь получивший широкую огласку «Проект “Невиновность”» в США, участникам которого при помощи ДНК-экспертизы удалось добиться освобождения двухсот восьмидесяти двух человек, приговорённых к смерти, ярко продемонстрировал: четверть невинно осуждённых признали свою вину.
Тон документального фильма Ханнеса «Почему они признавались?» был несколько мягче, чем тон выпусков о Бу Ларссоне. По этим делам давно истёк срок давности, освобождать из тюрьмы было уже некого. Нужно было лишь найти разгадку всего этого, опрашивая осуждённых и полицейских, которые своими допросами когда-то вынуждали подростков признаваться в том, чего они не совершали. Фильм заканчивался риторическим закадровым вопросом Ханнеса Ростама: «Не могу не спросить себя: сколько ещё человек взяли на себя вину за преступления, которых не совершали?»
В Сэтерской психиатрической лечебнице, в сорока километрах от Фалуна, один из пациентов с большим интересом следил за этой передачей.
— Частично, конечно, из-за темы, — рассказывает Стуре Бергваль. — Но и из-за подачи. Он не смеялся над пострадавшими, не высмеивал следователей или кого-то ещё.
К тому моменту «самый опасный серийный убийца Швеции» не общался с журналистами уже семь лет, с тех пор как в 2001 году Лейф Г. В. Перссон назвал его лжецом и посмеялся над приговорами.
— Я подумал: если и есть в этом мире журналист, которому я могу что-то рассказать, так это Ханнес Ростам, — признаётся Бергваль.
Когда спустя две недели Ханнес Ростам писал Стуре Бергвалю письмо, он хотел сделать интересный документальный фильм о спорах вокруг дела Томаса Квика. О нём намекнул криминальный репортёр газеты «Дала-Демократен» Губб-Ян Стигсон, предоставивший Ханнесу старые газетные статьи, когда тот работал над историей «фалунского поджигателя».
Стигсон выслал Ханнесу и свой архив из трёхсот статей, посвящённых Квику. Стигсон виделся Ростаму одним из главных героев будущего фильма: как-никак он до последнего был уверен в виновности пациента Сэтерской лечебницы. Оппонентами должны были стать Ян Гийу и Лейф Г. В. Перссон.
Ханнес и не надеялся разобраться с этим. Помимо Гийу и Перссона, около десятка журналистов и разного рода специалистов считали Квика лжецом, но никому так и не удалось доказать свою правоту. Ходатайства о пересмотре некоторых дел так и не были удовлетворены. Более того, в 2006 году по просьбе адвоката Пелле Свенссона и родителей одной из жертв дело изучал сам канцлер юстиции Йоран Ламбертц. Его заключение не оставляло сомнений: «Решения, вынесенные в отношении Томаса Квика, хорошо изложены и обоснованы. […] В ряде решений количество фактов, подтверждающих признательные показания, более чем достаточное. Таким образом, нельзя утверждать, что суды поверили словам Томаса Квика исключительно потому, что психологи позволяют считать его высказывания достоверными. Доказательная база состоит не только из их заключений».
В начале лета 2008 года Стуре Бергваль пригласил Ханнеса Ростама в Сэтерскую клинику. На первой встрече Бергваль по-прежнему придерживался своей истории, однако не возражал, чтобы Ханнес изучил все документы чуть внимательнее. Примерно так же прошла и вторая встреча.
Ханнес изменил бы себе, если бы, как обычно, не перелопатил почти пятьдесят тысяч страниц материалов предварительного следствия и не пересмотрел многочасовые записи следственных экспериментов. Происходящее на некоторых из них не поддавалось никаким объяснениям: Бергваль явно находился под воздействием наркотиков, не понимал, что делает, и водил полицию туда-сюда. В его действиях полностью отсутствовала логика.
— На эксперимент по делу об убийстве Терес Юханнесен было невозможно смотреть. Всё казалось настолько очевидным, — рассказывает Ханнес. — Просто бездарное театрализованное представление.
Приехав в клинику третий раз, Ростам сообщил Стуре, к каким выводам удалось прийти.
— Для меня самым важным — самым-самым важным — оказалось его внимание к бензодиазепинам. Он увидел это, — говорит Стуре Бергваль. — Он видел меня, видел моё состояние и понял, что я наркоман. Это было главное.
Ханнес: «Стуре сказал: “Если окажется, что я не совершал этих убийств, то что мне делать?” А я ответил: “Если вы действительно не совершили ни одного из этих убийств, то это ваш шанс. Возможно, самый главный в жизни”».
Ростам снял номер в отеле неподалёку от лечебницы. Энергия и энтузиазм били из него ключом, но в то же время его беспокоило состояние Стуре: что он мог сделать в больничных стенах?
«Без двух минут шесть звонит телефон [в отделении], — вспоминает Стуре Бергваль. — И Ханнес говорит: “По поводу вашего ответа. Можно навестить вас завтра?” И вот я иду от телефонной кабинки в свою комнату — а коридор там очень длинный — и помню, как сжимаю кулак и говорю: “Да!” Исход дела был ясен. По крайней мере, у меня появилось такое ощущение».
Разумеется, исход дела был совсем ещё не ясен.
Ведь даже если признания Томаса Квика требовалось подтвердить дополнительными доказательствами, чтобы признать его виновным, то отказ Стуре Бергваля от своих слов не имел никакого значения, пока Ханнес Ростам не выяснит, что ни одно решение суда не имело под собой оснований.
Операционная система на компьютере Ханнеса Ростама способна рассчитать размер архива по материалам Квика за девять секунд. И вот статистика: папка — 12,5 гигабайт, в ней 5 918 файлов, которые в свою очередь рассортированы ещё по 402 папкам. Одна только папка «Жертвы Томаса Квика» содержит 1 588 документов.
Ханнес прочёл материалы предварительного следствия дважды. Некоторые протоколы допросов он читал пять раз, некоторые — десять или больше. Самой большой проблемой оказалось утверждение, что Квик знал такие подробности о жертвах и событиях преступления, которые мог знать лишь тот, кто совершил эти убийства.
«Никто бы не смог это сделать, кроме Ханнеса, — говорит Стуре Бергваль. — Никто. Материалов так много, они так сложны… Думаю, дело в характере. Тут нельзя просто мельком взглянуть, копать нужно глубоко. А Ханнес очень щепетилен. За первые два года мы проговорили с ним в общей сложности полторы тысячи часов. Мы общались ежедневно, порой по несколько часов в день».
Ханнес Ростам: «Другие скептики пошли по лёгкому пути. Оставались вопросы, на которые не было ответов. На их поиск ушла куча времени. Чтобы расположить все события в хронологическом порядке, выяснить, что именно и в какой момент Квик знал, а что нет, необходима была уйма времени. И все материалы приходилось постоянно держать в голове».
В итоге во всех случаях, касающихся Квика, Ханнес обнаружил нечто общее: почти всё, о чём Квик мог рассказать с самого начала, он либо вычитал в газете, либо узнал от кого-то: например, от своего терапевта Биргитты Столе, от исследователя памяти Свена-Оке Кристиансона или от следователя Сеппо Пенттинена. Остальное появилось благодаря тщательному отсеиванию необходимой следствию информации из бесконечных ошибок и сомнительных заявлений Квика. Ну, а отредактированные фильмы, представленные на судебных слушаниях как очевидные доказательства его вины, в своей полной версии открывали совершенно иную картину.
Основную роль в этой истории сыграли прокурор Кристер ван дер Кваст, который активно противодействовал всем, кто подвергал сомнению виновность Квика, и адвокат Клаэс Боргстрём, который просто-напросто умыл руки и не стал защищать своего подопечного.
Летом 2009 года Ханнес Ростам, работая над последним документальным фильмом, сел писать книгу «Томас Квик. История серийного убийцы». Потом всё как-то затянулось, и Ханнес забросил эту идею, пока в прошлом году ему не позвонил литературный агент Никлас Саломонссон и не сказал, что давно мечтал о подобном опусе. К Ханнесу вновь вернулось вдохновение, и он взял отпуск, чтобы сосредоточиться на новом проекте.
Однако тут появились проблемы со здоровьем. Нередко Ханнеса охватывали усталость и нежелание что-либо делать, но он списывал свою апатию на последствия развода с Леной. Только когда он начал терять вес и страдать от тахикардии, то наконец решился обратиться к врачу. Обследования показали: в его печени — метастазы. Ситуация была очень серьёзной.
«Когда диагноз подтвердился, — говорит он, — я всё бросил, сразу же! Убрал всё со стола. Я мгновенно осознал, что с этой секунды моё будущее весьма туманно».
В его летнем домике рукопись аккуратно лежит в папке на столе. На первой странице — цитата из «Доктора Гласа» Яльмара Сёдерберга: «Человеку хочется, чтобы его любили. Не получая любви, он жаждет восхищения. Не имея восхищения, он стремится вызвать страх окружающих. А если и это не удаётся — то ненависть и отвращение. Человек ощущает потребность пробуждать в других чувства. Душа содрогается от пустоты и требует быть услышанной любой ценой». По мнению Ханнеса Ростама, эта цитата прекрасно объясняет трагедию Томаса Квика:
«Когда сплетаются юриспруденция и психология, выходят потрясающие истории. Пытаешься понять, как устроены люди. Но когда начинаешь понимать Квика и причины его признаний, сталкиваешься с ещё большей загадкой: Сеппо Пенттинен, Кристер ван дер Кваст, Клаэс Боргстрём, Биргитта Столе и Свен-Оке Кристиансон. Как все они могли участвовать в этом цирке? Ездить повсюду с Квиком, который бормочет что-то невнятное, находится “под кайфом” и в принципе не в состоянии ворочать языком — и при этом вспоминает в мельчайших подробностях события пятнадцатилетней давности. Вот где психологическая загадка. Они ведь образованные люди».
Лейф Г. В. Перссон: «Одно только расследование стоило около ста миллионов. Добавьте сюда десять-двадцать норвежских полицейских, которые занимались этим делом восемь лет. А ещё расходы на лечение, судебные издержки, пятимиллионный гонорар Боргстрёма — набежит миллионов двести. И что в итоге? Защитили настоящих убийц, а на пьедестал возвели лжеца. Что за идиоты вершат правосудие? А Боргстрёма вообще невозможно понять. Он ведь не просто какой-то там адвокатишка, он умён! И он попросту закрыл глаза на всё это. Наверное, для него это был лёгкий способ неплохо подзаработать. Я как-то сказал ему об этом — и он перестал со мной общаться».
Когда Стуре Бергваль публично отказался от признаний, в СМИ поднялась волна недоверия. Ван дер Кваст и Боргстрём были уверены, что репортаж Ханнеса Ростама ничего не изменит.
А потом возмущение поутихло. По мере того как с Квика одно за другим снимали обвинения, критики Ростама всё реже подавали голос.
— Но сколько же на это потребовалось времени, — вздыхает Ханнес. — В декабре будет три года с момента выхода первого фильма о Квике. Сначала его признали невиновным в одном убийстве, потом в другом, потом удовлетворили ходатайство о пересмотре третьего, четвёртого и пятого решений — этого недостаточно. Только когда будут отменены все решения судов, дело действительно будет закрыто. Надеюсь, я доживу до этого дня. Было бы здорово.
Стуре Бергваль тоже не может спокойно говорить об этом:
— Ханнес должен… он просто должен дождаться… когда будут сняты все обвинения, — он всхлипывает в трубку. — Я это чувствую. У него получится.
Выводы врачей постоянно меняются: сегодня на рентгене видно, что метастазы уменьшаются, а завтра кому-то кажется, что их стало больше. Ханнес старается не принимать чью-либо сторону:
— Есть люди, которые с моим диагнозом выдерживают всего три месяца, а есть те, кто живёт много лет и умирает от старости. Нет смысла размышлять об этом.
Как и многие пациенты клиник, Ханнес удивляется работе шведской системы здравоохранения: одно отделение понятия не имеет о том, что делает другое, из-за чего пациенты обречены на бесконечное ожидание.
Но при этом он не может не восхищаться и успехами медицины:
— В былые времена оставалось лишь лечь и дожидаться смерти. А сейчас мне собираются ввести какой-то очень эффективный микроэлемент, так интересно! Это некий радиоактивный изотоп, у которого такой короткий период полураспада, что его производство и доставка в больницу должны произойти чуть ли ни в один день. Если сегодня вечером над Хисингеном появится какое-то зеленоватое свечение — кто знает, может, оно будет исходить от меня?
Порой он был настроен более серьёзно:
— Все свои 56 лет я чувствовал себя совершенно здоровым, и это классно. Думаю, я прожил неплохую жизнь — а сказать такое могут лишь немногие. У меня трое детей, которых я очень люблю и которые любят меня. И у меня за плечами две блестящих карьеры. Так что жаловаться, в общем, не на что.
Как-то вечером я приезжаю к Ханнесу Ростаму в его дом на берегу. Пришло время поговорить о результатах его работы. У него болят ступни: «Пожалуй, это нормально, когда на них совсем не осталось жира», — и он кладёт ноги на белый диван в гостиной.
Для многих, о ком он рассказывал в своих программах, жизнь изменилась к лучшему: для Стуре Бергваля, Бу Ларссона, невинно осуждённых подростков из Фалуна, спустя столько лет добившихся пересмотра дел. Мать Осмо Валло смогла похоронить сына.
Что же касается последствий для истинных виновников всех этих драм, то здесь мы не увидим однозначных результатов. Полицейских, которые открыли стрельбу в Гётеборге, не наказали. Прокурор и следователи по делу Бу Ларссона работают на прежних местах. Никто в Государственном управлении судмедэкспертизы, выдавшем заключение о смерти Осмо Валло, не получил даже выговора. И пока что никому и в голову не пришло навести порядок в Сэтерской клинике и по-новому взглянуть на действия Кристера ван дер Кваста.
— У меня появилась пища для размышлений, когда Ниссе Ханссон ездил в Монте-Карло за одной из наград за наш фильм «Кейс “Ульф”», — рассказывает Ханнес Ростам. — Один из членов жюри там сказал: «Подумать только, и такое происходит в стране, которая придумала систему омбудсменов!» Тут я задумался: а зачем вообще нужен уполномоченный по вопросам права?
Этот человек должен защищать граждан от нападок со стороны ведомств и помогать людям, если чиновники злоупотребляют или пренебрегают своими обязанностями. Омбудсмен может даже возбудить уголовное дело. В «Кейсе “Ульф”» было немало уголовно наказуемых деяний — скажем, искажённое представление доказательств или сокрытие фактов в суде. А уполномоченный по вопросам права ограничился «высказыванием резкой критики» в их адрес.
— И больше ничего не произошло. Бу Ларссону выплатили несколько миллионов в качестве компенсации морального ущерба, но никто из тех, кто способствовал вынесению обвинительного приговора, так и не был наказан. Шведская модель живее всех живых: мы стремимся к взаимопониманию, а не требуем ответственности. Прежде всего, не требуем её от вышестоящих. Швеция — маленькая страна, и если удалось добраться до высших должностей, особенно в правовой сфере, то вращаться придётся в очень узких кругах. Будешь постоянно встречаться с одними и теми же людьми: на конференциях, семинарах, собраниях. Начнёшь высовываться — и всё может обернуться против тебя самого. Уполномоченный по вопросам права — это, видимо, просто-напросто тот, кто сможет замять горячее дело. Он начинает разбираться, на это уходит год, и, когда он в итоге высказывает свою позицию, все уже забывают, о чём шла речь.
Разочарован Ханнес Ростам и в канцлере юстиции Йоране Ламбертце, который в целом должен нести такую же ответственность, как и омбудсмен по вопросам права:
— Здесь как раз наоборот, всё прошло слишком быстро. Что произошло, скажем, когда Пелле Свенссон подал прошение о пересмотре дела Томаса Квика? Материалов была куча: и протоколы предварительного следствия, и судебные решения, и видеозаписи — десятки тысяч страниц! Ламбертц готов был дать ответ через шесть дней — да ещё и похвалил Сеппо Пенттинена и Кристера ван дер Кваста за «отлично выполненную работу». Это несерьёзно. А ведь у Ламбертца есть пример для подражания и близкий друг — и это не кто иной, как Клаэс Боргстрём.
Ханнес Ростам сравнивает юридические последствия беспорядков в Гётеборге с похожими событиями, произошедшими во время саммита ЕС в Генуе. В Италии за превышение должностных полномочий были осуждены двадцать пять полицейских. В Швеции уголовное преследование прекращено.
— Дело не в том, что я поддерживаю действия Ханнеса Вестберга — я просто не понимаю, как чисто юридически можно объяснить действия полицейского, который не моргнув глазом выстрелил человеку в живот. Такое ранение, как правило, оказывается смертельным; то, что Вестберг выжил, можно считать чудом. Тщедушный мальчик стоит совсем один, не держит ничего в руках — и в него стреляют. Примечательно, что суд в этой ситуации учитывал исключительно показания полицейских. А они рассказывали, как «небо почернело от летящих в них булыжников» и что «нападавший не отреагировал на предупреждающий выстрел». И когда мы показали, что улица была практически пустой, между выстрелами прошла целая минута, а полицейский намеренно выстрелил в Вестберга — это не имело никакого значения для нашей правовой системы.
Ханнес Ростам прекрасно понимает, что снятие обвинений со Стуре Бергваля не будет иметь для организаторов сего действа никаких последствий. Конечно, если не считать «вечного позора». Все эти дела закрыты по истечении срока давности, ряд фигурантов — в том числе и Кристер ван дер Кваст — уже на пенсии. И всё же он надеется, что история Квика приведёт к каким-то переменам:
— Шведская правовая система попахивает самодовольством; она иерархична и недалеко ушла от средневековых порядков, к тому же её представители вряд ли способны адекватно реагировать на критику. Но ведь нельзя закрыть глаза на восемь обвинительных приговоров за совершение убийств, сказав лишь: «Бывает». Дела рассматривали разные суды. В современном правовом обществе трудно представить подобное. Размах дела Томаса Квика столь велик, что невозможно не задаться вопросом: что в этой системе позволило вынести восемь обвинительных приговоров человеку, находящемуся на принудительном психиатрическом лечении? Мне кажется, должна быть создана гражданская комиссия.
Он поправляет подушку за спиной.
— Только очень надеюсь, что в ней не будет тех, кто струсит.
Из журнала «Фильтр», сентябрь 2011 г.
